Ф.К. Каст

Богиня весны

Богиня — 2

Издательства: Эксмо, Домино, 2010 г.
Твердый переплет, 464 стр.
ISBN   978-5-699-43418-3

Аннотация:
Никогда не читайте заклинаний, даже если они замаскированы под кулинарные рецепты. Иначе вы рискуете угодить прямиком в Аид, как случилось с героиней этой книги.
Обнаружив себя в теле Персефоны, юной богини весны, бывшая бизнес-леди Каролина Франческа Санторо отправляется в Подземный мир. Но вместо того, чтобы выполнить там поручение богини Деметры, влюбляется в самого Гадеса грозного владыку царства мертвых.
Удастся ли ей избежать гнева богов, сохранить свою любовь, а заодно и навести порядок в Аиде?

Ф.К. Каст
Богиня весны

Дорогой читатель!
У авторов есть любимые книги. Верно, верно — книги как дети, и трудно признаться, что одного ребенка любишь больше, чем других, но это так. Книги о богинях — мои любимые дети, они прославляют независимость, ум и красоту современных женщин. Мои герои сходны в одном: им нравятся сильные женщины, и они достаточно мудры, чтобы ценить ум так же, как и красоту. Разве умная женщина не может быть сексуальной?
Изучать мифологию и пересказывать древние мифы очень увлекательно. В «Богине моря» я поведала историю русалки Ундины, поменявшейся местами с современной девушкой, сержантом Военно-воздушных сил США, которой нужно было разобраться в себе. В «Богине весны» я взялась за миф о Персефоне и боге подземного царства Гадесе и перенесла современную женщину в ад, в гости к его отягощенному заботами правителю.
А потом мы отправимся на чудесные каникулы в Лас-Вегас с божественными близнецами, Аполлоном и Артемидой, это уже в «Богине света», и наконец, перейдем к моей любимейшей сказке «Красавица и Чудовище». В «Богине розы» я рассказала свою версию этой чудесной истории, выстроив волшебный мир, в котором возникают мечты — добрые и злые — и рождаются существа, от которых у меня захватывает дух. Надеюсь, вам понравятся мои миры, и желаю вам обнаружить божественную искру в вас самих!
Ф. К. Каст

Посвящается остальным трем из нашей четверки: Ким, Робин и Терезе.
Я бережно храню благодать нашей дружбы.

Благодарности
Желаю воздать хвалу неисчерпаемому волшебству моего издателя Кристин Зике и светлому уму моего литагента Мередит Бернстейн. До чего же великолепная у нас сложилась команда!
Безмерно благодарна моей подруге Лоле Палаццо за советы эксперта. Именно ты, Лола, помогла мне создать кухню, где можно выпекать мечты, и научила азам этой профессии.
И тебе спасибо, Шон Джорджес, за научный поиск. Мы снова потрудились вместе на славу.
Я признательна Памеле Чу, нашедшей время ответить на мои вопросы насчет итальянского языка. Если в переводе с итальянского допущены неточности, виновата в этом только я.

Пролог

— Даже среди прелестных дриад твоя дочь сияет, моя леди, — сказала Эйрин, не глядя на меня.
Она улыбалась Персефоне горделивой материнской улыбкой и не заметила, как сжались мои губы в ответ на ее слова.
— Она воплощение самой весны, и даже красота нимф не может состязаться с ее великолепием.
Услышав это, Эйрин сразу перевела взгляд на мое лицо. Преданная нянюшка слишком долго знала меня, чтобы ошибиться в моем тоне.
— Дитя чем-то тебя тревожит, Деметра? — спросила она негромко.
— Разве может быть иначе? — огрызнулась я.
Молчание Эйрин дало понять, что она задета. Я переложила золотой скипетр из правой руки в левую и потянулась вперед, чтобы коснуться ее, прося прощения. Как обычно, она стояла у моего трона, готовая услужить в любую минуту. Но конечно, она была гораздо большим, нежели просто старая няня или служанка. Она была моей наперсницей и самым преданным советником. И в этом качестве она заслуживала уважения, а я заговорила с ней слишком резко.
Ее выразительные серые глаза смягчились при моем прикосновении.
— Не хочешь ли вина, великая богиня? — спросила она.
— Для нас обеих.
Я редко улыбалась, но она всегда понимала меня и мое настроение, и потому частенько нам достаточно было лишь обменяться взглядом.
Пока Эйрин распоряжалась, чтобы принесли вина, я смотрела на свою дочь. Маленький луг в Нисе был подходящим местом, чтобы провести там не по сезону теплый день. Персефона и сопровождавшие ее древесные нимфы дополняли красоту природы. Хотя день был чудесным, деревья, окружавшие луг, уже начали понемногу терять летнее убранство. Я наблюдала, как Персефона грациозно кружилась под древним кленом, пытаясь поймать налету падающие яркие листья. Нимфы составили богине компанию и тоже старались остановить водопад оранжевых, алых и бурых листков.
Как обычно, Эйрин была права. Лесные дриады выглядели воздушными и хрупкими. Каждая выглядела как произведение искусства. Нетрудно было понять, почему многие смертные находили их неотразимыми. Но в сравнении с Персефоной их красота казалась земной, грубой. В ее присутствии они превращались в обычных домашних рабынь.
Волосы моей дочери сияли роскошным махогоновым цветом. Я не переставала удивляться этому красно-коричневому оттенку, ведь у меня волосы очень светлые. Ее волосы не завивались в локоны, как мои косы цвета спелой пшеницы, — они падали густыми блестящими волнами до мягкого изгиба ее талии.
Почувствовав мой изучающий взгляд, Персефона весело помахала мне, прежде чем поймать очередной лист. Ее лицо было безупречно. Огромные фиолетовые глаза обрамляли арки бровей и густые черные ресницы. Губы Персефоны были соблазнительными, манящими. Ее тело было стройным, гибким.
— Вино, моя леди. — Эйрин поднесла золотой кубок, наполненный прохладным вином солнечного цвета.
Я задумчиво сделала глоток и высказала вслух свои мысли, зная, что Эйрин сохранит их в тайне.
— Разумеется, Персефона нежна и прелестна. И почему бы ей не быть такой? Она все время проводит, играя с нимфами и собирая цветы.
— Она также устраивает славные пиры.
Я весьма не божественным образом фыркнула в нос.
— Я отлично знаю, что она создает кулинарные шедевры, а потом часами обсуждает все эти блюда с... — Я небрежно махнула рукой в сторону дриад. — С этими полубогами.
— Но ее так любят...
— Она слишком легкомысленна, — возразила я.
Я закрыла глаза и поежилась, потому что в мое сознание сквозь суету мыслей проник и зазвучал настойчиво, как колокол, чей-то голос: «Прекрасная богиня полей, плодов и цветов, сильная и справедливая, помоги духу нашей матери, без отдыха блуждающему в царстве тьмы, не имея успокоения...»
— Деметра, что с тобой? — Заботливый голос Эйрин прорвался через эти мольбы, заставив чужую мысль развеяться, как пыль на ветру.
Открыв глаза, я встретила ее взгляд.
— Это уже слишком... и все не кончается!
Пока я говорила, в моей голове зазвучало сразу множество голосов: «О, Деметра, мы взываем к тебе и просим за всех наших сестер, ушедших в загробный мир, мы просим утешения богини... О, грациозная богиня, дарующая жизнь и урожаи, я умоляю снизойти к моей возлюбленной супруге, прошедшей через ворота Подземного мира, она страдает сверх всякой меры и не находит успокоения...»
Усилием воли я отгородилась от этих бесконечных жалоб.
— Надо что-то делать с Гадесом. — Я говорила решительно и холодно. — Я вполне понимаю смертных. Их просьбы обоснованны. Но дело в том, что не существует богини Подземного мира! — Я встала и от огорчения начала ходить взад-вперед. — И что я могу сделать? Богиня плодородия не может оставить собственные владения и отправиться в мир мертвых!
— Но умершие молят о прикосновении богини, — сказала Эйрин.
— Им нужно куда больше, чем прикосновение богини. Они нуждаются в свете и заботе, и... — Я умолкла, услышав радостный смех Персефоны, разнесшийся над лугом. — Они нуждаются в дыхании весны.
— Но ты же не подразумеваешь свою дочь?
— А почему бы и нет? Свет и жизнь следуют за этим ребенком. Она — именно то, что необходимо в стране теней!
— Но она так молода!
Я почувствовала, как смягчается мой взгляд, устремленный на Персефону, прыгавшую через узенький ручеек, проводящую рукой по последним, увядающим полевым цветам. Их стебли сразу же выпрямлялись, наполнялись соками и пышно расцветали. Несмотря на свои ошибки, Персефона была так прелестна, так полна весельем и жизнью... Конечно, я любила ее всем сердцем. Я часто гадала, не моя ли собственная излишняя привязанность мешала ей повзрослеть и стать богиней в собственных владениях. Я расправила плечи. В последний раз я буду учить свою дочь летать.
— Она богиня.
— Ей это не понравится.
Я еще крепче стиснула зубы и процедила:
— Персефона повинуется моему приказу.
Эйрин открыла рот, как будто хотела заговорить, потом, похоже, передумала и сделала большой глоток вина.
Я вздохнула.
— Ты знаешь, что можешь высказать мне все, что у тебя на уме.
— Я просто подумала, что не в том дело, повинуется ли Персефона твоему приказу, а в том... — Она замялась.
— Ох, говори же! Скажи, о чем ты подумала!
Эйрин чувствовала себя неловко.
— Деметра, ты знаешь, что я люблю Персефону, как родное дитя...
Я нетерпеливо кивнула.
— Да-да, конечно!
— Она прелестна и полна жизни, но ей не хватает глубины... Я не думаю, что она достаточно взрослая для того, чтобы стать богиней Подземного мира.
Я хотела возразить, но мудрость удержала мой язык. Эйрин была права. Персефона была чудесной юной богиней, но ее жизнь протекала слишком беззаботно, ее слишком баловали. И виновата в этом была я. Моя легкомысленная дочь была доказательством того, что даже богини ошибаются, становясь родителями.
— Согласна, моя старая подруга. Прежде чем Персефона станет богиней царства мертвых, она должна повзрослеть.
— Может, отослать ее на время к Афине? — предложила Эйрин.
— Нет, это значит лишь научить ее совать нос в чужие дела.
— К Диане?
Я фыркнула.
— Пожалуй, нет. Мне бы хотелось когда-нибудь обзавестись внуками. — Я прищурилась. — Нет, моя дочь должна стать взрослой и увидеть, что жизнь не всегда полна олимпийских наслаждений и роскоши. Она должна научиться ответственности, но пока она обладает силой богини, пока она понимает, что она моя дочь, она никогда не научится...
И вдруг я поняла, что именно я должна сделать.
— Моя леди?
— Есть только одно место, где Персефона может действительно научиться быть богиней. Это место, где ей придется прежде всего научиться быть женщиной.
Эйрин отшатнулась, ее лицо исказилось ужасом, когда она начала понимать.
— Но ты не отошлешь ее туда!
— О да. «Туда» — это как раз то место, куда я ее отправлю.
— Но они ее не узнают; они и тебя-то не знают! — Покрытый морщинами лоб Эйрин сморщился еще сильнее.
Я почувствовала, что мои губы изгибаются в улыбке.
— В том-то и дело, подруга. В том-то и дело.

Глава первая

Оклахома, наши дни
— Нет, проблема не в том, что я не вникаю, я вообще не понимаю, как вы могли допустить такое! — Лина говорила медленно, цедя слова сквозь зубы.
— Мисс Санторо, я уже объяснял вам, что мы понятия не имели о какой-либо ошибке, пока контролеры из налоговой вчера не связались с нами.
— У вас что, нет счетов и балансов? Я вам плачу как специалисту по расчету налогов. — Лина посмотрела на бесстыдно большое число, аккуратно отпечатанное в конце официального письма. — Я понимаю, что иногда случаются ошибки, но мне непонятно, как вашего внимания могло избежать нечто столь крупное!
Фрэнк Райбурн откашлялся. Лина всегда думала, что он похож на мелкого гангстера. И сегодня его черный, в мелкую полоску костюм и уклончивая манера держаться ничуть не улучшили этого впечатления.
— Ваши булочные и кондитерские очень хорошо работали в прошлом году, мисс Санторо. По сути, вы более чем удвоили доходы по сравнению с предыдущим годом. А когда мы имеем дело с таким ростом цифр, подобные ошибки вполне возможны. Думаю, нам было бы полезнее сосредоточиться на том, как заплатить долг государству. — Прежде чем она успела что-либо сказать, он торопливо продолжил: — Я тут набросал несколько предложений. — Райбурн извлек из папки другой лист, заполненный столбцами цифр, и протянул Лине. — Предложение номер один: занять денег. Проценты сейчас вполне разумные.
Лина еще сильнее стиснула зубы. Ей противно было даже думать о том, чтобы занимать деньги, особенно так много. У нее не будет ни минуты покоя, пока она не вернет весь долг. Если такой долг вообще можно вернуть. Да, она хорошо вела дело, но сладкие булочки не такая уж необходимая вещь в повседневной жизни, а времена нынче трудные...
— Какие еще предложения?
— Ну, вы можете ввести в оборот новые, более популярные продукты. Может быть, добавить что-нибудь специально для обеда, ну... — Он замялся, толстым пальцем рисуя в воздухе кружочки. — Ну, вроде пиццы для детей...
— «Пицца Флорентине», — резко бросила Лина. — Это маленькие пиццы, придуманные во Флоренции, но они не предназначены для обеда, это полдник, который подается с сыром и вином.
Райбурн пожал плечами.
— Ну, как бы то ни было... Я только говорю, что в ваши кондитерские не так уж много людей приходит во время обеда.
— Значит, вы предлагаете открыть стойки с жареными цыплятами? Или, может быть, даже установить грили и начать жарить бургеры и картошку?
— А это мысль, — сказал Райбурн, совершенно не заметив сарказма в голосе Лины. — Предложение номер три: сократить штат.
Лина побарабанила пальцами по столу для совещаний.
— Продолжайте, — сказала она подчеркнуто любезным тоном.
— Номер четыре — рассмотреть возможность банкротства. — Он вскинул руку, как бы предлагая Лине помолчать, хотя она не произнесла ни звука. — Я знаю, это звучит уж слишком решительно, но после дорогостоящих обновлений, которые вы провели, у вас действительно не осталось никаких резервов в запасе.
— Я взялась за эти переделки только потому, что вы заверили меня: компания в состоянии это выдержать. — Пальцы Лины сжались от желания вцепиться в горло Райбурна.
— Как бы то ни было, резервов нет, — снисходительно произнес Райбурн. — Но банкротство — это не единственно возможный выход. На самом деле я предложил бы вариант номер пять — продать вашу сеть, ее ведь у вас хотели купить пару месяцев назад. Им нужны лишь ваша торговая марка и местоположение. Вот и продайте. У вас появится достаточно денег, чтобы выплатить долг и начать сначала под новым названием и в новом месте.
— Однако я потратила двадцать лет на то, чтобы выстроить сеть «Богиня вкуса», и у меня нет ни малейшего желания бросать ее.
Если бы Фрэнк Райбурн обладал хоть малой каплей интуиции, он бы давно заметил приближение бури в выразительных глазах Лины, хотя до слов дело еще не дошло.
Но Фрэнк Райбурн был человеком нечувствительным.
— Ну, я всего лишь предложил вам варианты, — Райбурн откинулся на спинку мягкого кресла и сложил руки на груди, посмотрев на Лину, как ему думалось, строгим отеческим взглядом. — Вы — босс, так что решать вам.
— Нет, вы ошибаетесь. — Голос Лины был спокойным, тихим, но за внешней мягкостью слышался звон стали. — Видите ли, я вам больше не босс. Вы уволены. Вы доказали свою полную некомпетентность в ведении моих дел, так же как и в выборе одежды. Мой юрист свяжется с вами. Я попрошу, чтобы и он тоже предложил вам несколько вариантов на выбор. Возможно, один из них поможет вам избежать судебного процесса. А теперь всего доброго, мистер Райбурн, и, как сказала бы моя милая, благословенная бабушка, io non mangio in questo merdai. Fongule e tuo сарга! — Лина встала, ладонью разгладила юбку и громко защелкнула замочек кожаного портфеля. — Ах, как это невежливо с моей стороны! Вы же не говорите по-итальянски. Пошел вон! Арриведерчи.
Лина развернулась и пошла через безупречно оформленный офис, зловеще подмигнув ошарашенной секретарше.

Глава вторая

— Прислушивайся к интуиции, — напомнила она себе, ведя «БМВ» на сумасшедшей скорости и почти пролетая по эстакаде Пятьдесят первой скоростной дороги; она мчалась из делового района Талсы к модной Черри-стрит, где находилась ее пекарня.
Впредь она намеревалась слушаться внутреннего голоса. Она не будет настолько глупой, чтобы нанять еще одного служащего. О чем только она думала?
Лина вздохнула. Она вообще-то знала, о чем она тогда думала. Ей нужна была помощь. Денежная часть бизнеса никогда не была сильной стороной Лины. Этим всегда занимался отец, но три года назад они с мамой уехали к бабушке, в общину пенсионеров во Флориде. Отец был уверен, что Лина сама справится с финансовыми делами, и в прошлом году Лина не захотела признаться ему, что все-таки решилась взять бухгалтера. И вместо того чтобы спросить у отца совета, кого именно ей лучше нанять, она все испортила, поторопившись и выбрав Фрэнка Райбурна, мистера Ныне Уволенного Подлеца.
— Это как раз то, чего ты заслужила, позволив гордости взять верх, — пробормотала себе под нос Лина, поворачивая на Пятнадцатую улицу — улицу, которая через пару кварталов должна была влиться в Черри-стрит и в итоге привести Лину к ее самой прекрасной, невероятной, удивительной — и теперь полностью загубленной пекарне.
У Лины все оборвалось внутри. Должен, должен быть способ выплатить долг и сохранить старых служащих, а заодно торговую марку и место. Лина одной рукой крепко вцепилась в руль, а другой снова и снова дергала не слишком длинную прядь волос, наматывая ее на палец. Она не продаст свое имя. Она просто не может.
«Pani Del Goddess», или «Хлеб богини»... это звучало просто волшебно. Это название было неразрывно связано с самыми прекрасными воспоминаниями детства. «Pani Del Goddess» — это было то, что они с горячо любимой бабушкой создавали в скучные зимние дни, глядя в старый черно-белый телевизор и попивая душистый чай с медом.
— Каролина Франческа, ты печешь, как маленькая богиня!
Лина просто слышала, как доносится из детства голос бабушки, поощряющей ее экспериментировать с классическими рецептами древней страны, обожаемой Италии.
— Да, малышка, сначала изучи рецепт в том виде, как он записан, испробуй его, а уж потом начинай добавлять un poco — немножко того, немножко этого. Именно так ты создашь свой собственный хлеб.
И Лина создавала собственные рецепты — с талантом и жаром, поражавшими даже бабушку, прославленную кулинарку. И именно бабушка так хвасталась успехами внучки перед своими друзьями, что те стали просить Лину испечь «что-нибудь особенное» для них на праздники вроде дней рождения и разных годовщин. К тому времени как Лина закончила колледж, у нее уже было немало постоянных заказчиков, в основном пожилых вдов и вдовцов, весьма ценивших вкус и качество домашнего хлеба.
Когда бабушка предложила отправить Лину во Флоренцию, в знаменитую хлебопекарную школу «Апициус», Лина сразу начала строить планы воплощения своей мечты — мечты о собственной хлебопекарне. Ведь когда она была еще совсем маленькой, бабушка постоянно нашептывала ей, что хлебопечение и Италия навсегда в ее крови. И после окончания « Апициуса» Лина, приехав в Талсу, послушалась голосов детства. Лина привезла с собой маленький кусочек Италии, ее образ и ее романтику, вместе с поразительно широким ассортиментом сортов хлеба и кондитерских изделий. И снова ей помогла бабушка. Вместе они отыскали одно старое, никудышное здание прямо в центре богемного района Талсы, что именовался Черри-стрит. Они купили здание и постепенно превратили его в блистательный кусочек Флоренции.
Лина покачала головой и выключила радио. Нет, она не может позволить, чтобы «Хлеб богини» погиб. Это разобьет не только ее сердце; это смертельно ранит бабушку. А что будет с ее постоянными клиентами? Ведь кондитерская при пекарне давно стала любимым местом встреч для многих компаний; в основном это были местные оригиналы, знаменитости и отставные военные. Ее кондитерская была не просто кондитерской. Это был своего рода общественный клуб.
А что будет с Антоном и Долорес? Эти двое работали на Лину больше десяти лет. Конечно, Лина понимала — банально сказать, что эти люди для нее не просто служащие, но ведь это действительно так. Они стали ей родными, в особенности потому, что у нее не было детей.
Лина снова вздохнула, потом принюхалась. Несмотря на страх, преследовавший Лину, она улыбнулась. Дым, пахнущий сосной, проник в приоткрытые окна «БМВ». Лина как раз проезжала мимо «Сада Грумпи», маленького магазинчика, который стоял на самой границе района Черри-стрит. Как обычно, из труб этого домика, принадлежавшего милейшей леди по имени Шаун Грумпи, поднимались клубы дыма, насыщая окрестности выразительным запахом юго-западной сосны.
Лина почувствовала, как тает тяжелый ком в животе, когда она, сбросив скорость, очень медленно повела машину по улице, битком набитой пешеходами; они сновали от антикварных лавочек к современным книжным магазинам, от роскошных студий интерьерного дизайна к единственным в своем роде ресторанчикам. А в самом сердце этой улицы, приютившись между маленьким сверхмодным салоном минеральных вод и ювелирной лавкой, торгующей старинными драгоценностями, стояла кондитерская «Хлеб богини».
Как обычно, на самой улице нелегко было найти место для парковки, и Лина повернула в переулок, чтобы поставить машину на свое место позади кондитерской. Она едва успела выйти из автомобиля, когда почувствовала уже знакомый толчок... как будто что-то пробивалось в ее сознание. Только на этот раз все ощущалось сильнее. И сегодня это было похоже на то, как будто кто-то, находящийся очень далеко, произносил ее имя, а ветер вдувал эхо прямо в ее голову, минуя уши. Лина закрыла глаза. У нее действительно не было на это времени... не сегодня!
Лина тут же пожалела об этой мысли. И взяла себя в руки. Нет, она не позволит финансовым проблемам изменить ее сущность... а все это как раз и было частью ее сущности. Это был ее дар.
Оглянувшись вокруг, Лина ласково произнесла:
— Ты здесь, малышка? — Потом сосредоточилась, и в уме всплыл смутный образ. Лина улыбнулась. — Иди сюда, киса, кис-кис! — позвала она. — Я знаю, что ты там. Тебе нечего бояться.
Из тени мусоросборника, жалобно мяукнув, робко вышла тощая кошка, рыжая в полоску.
— Вы только посмотрите! Ты же настоящий нежный цветочек! Иди ко мне, девочка. Теперь все будет прекрасно.
Маленькая рыжая кошка как зачарованная пошла прямо к протянутым рукам Лины. Не обращая внимания на то, что могла сотворить невообразимо грязная кошка с ее безупречно чистым и очень дорогим шелковым костюмом, Лина подхватила на руки бродячее животное. Кошка с обожанием уставилась на свою спасительницу и оглушительно замурлыкала.
Сколько себя помнила, Лина всегда чувствовала духовное родство с животными. В детстве она просто усаживалась на заднем дворе дома, и вскоре к ней являлись кролики и белки и даже маленькие пугливые полевые мышки. Собаки и кошки обожали ее. Лошади ходили следом, словно гигантские щенки. Даже коровы, с их неповоротливыми мозгами, ласково наклонялись к ней, если она оказывалась рядом на пастбище. Животные всегда ее любили, но, только став подростком, Лина по-настоящему оценила силу своего дара.
Она умела понимать животных. Всяких. Она не была кем-то вроде доктора Дулитла, нет; она не умела разговаривать с животными. Ей скорее нравилось сравнивать себя с героем фильма «Заклинатель лошадей», вот только ее способности не ограничивались лошадьми. И было еще кое-что, чего не было у большинства людей. Иногда это «кое-что» подсказывало ей, что где-то есть кошка, нуждающаяся в помощи. И это «кое-что» включалось в ее ум, как вилка в розетку.
Лина прекрасно понимала, что это весьма таинственно.
Еще учась в колледже, она одно время всерьез подумывала, не стать ли ей ветеринаром. Она даже провела каникулы между первым и вторым курсами в роли волонтера в одной из ветеринарных клиник — в то лето она поняла, что кровь и паразиты не имеют отношения к ее дару, зато составляют обязательную часть работы ветеринара. Одно лишь воспоминание об этом заставляло Лину содрогаться и вызывало желание почесать голову.
— В хлебопекарне тебе не придется иметь дело ни с кровью, ни с паразитами, — сообщила Лина рыжей малышке, выходя из переулка и поворачивая налево. — Magnifico! — произнесла она с бабушкиной интонацией, глубоко вдыхая.
Соблазнительный аромат горячего хлеба подействовал на нее успокаивающе. Лина принюхалась, профессионально различая едва уловимые составляющие запаха: оливки, розмарин и сыр в сочетании со сладкими оттенками масла, корицы, орехов, изюма и ликеров, которые добавлялись при создании особого сорта хлеба — губаны — сладкого хлеба из Фриули, маленького местечка, расположенного к востоку от Венеции. Лина задержалась перед большой стеклянной витриной своей пекарни. И одобрительно кивнула, взглянув на прекрасную композицию из прозрачных тарелок, расставленных на узких полочках; на тарелках красовался весь свежий ассортимент итальянских печений и булочек, Лина преисполнилась гордости. Как всегда, здесь все было безупречно.
Сквозь витрину она оглядела помещение кондитерской; половина из дюжины столиков с мозаичными столешницами были заняты. Неплохо для второй половины дня в пятницу, подумала Лина. Она поудобнее перехватила кошку и посмотрела на наручные часы. Было уже почти четыре, а закрывались они в пять; обычно последний час перед закрытием бывал довольно тихим.
Возможно, в этом и скрыт ответ на ее вопросы? Может быть, не закрывать кондитерскую так рано? Но тогда ей, скорее всего, понадобятся еще помощники. Антон и Долорес уже и так работали полную смену, да и сама Лина редко покидала пекарню. И не получится ли так, что плата дополнительному работнику сведет на нет выгоду от продления рабочего времени?
Лина почувствовала, что у нее вот-вот всерьез разболится голова.
Заставив себя расслабиться, Лина снова посмотрела сквозь идеально чистое стекло витрины. Ей хорошо были видны украшавшие стены кондитерской фрески — это было весьма дорогое новшество, но оно того стоило. Лина пригласила Кимберли Донера, известного художника и иллюстратора, чтобы он расписал стены ее любимой кондитерской копиями древних флорентийских фресок. Живопись, винтажные светильники и сделанные на заказ столики создавали особую атмосферу, и посетители кондитерской чувствовали себя так, словно с улиц Талсы они вдруг шагнули прямиком в волшебную и живую Италию.
— Ладно, пойдем посмотрим, что можно с тобой сделать, — сказала Лина кошке, все так же довольно мурлыкавшей у нее на руках, — Прежде всего я позабочусь о тебе, а потом уже подумаю, где взять денег, — добавила она, отчаянно желая, чтобы деньги появились с такой же легкостью, как эта кошка.
Лина вошла в «Хлеб богини», и крохотные колокольчики над дверью радостно зазвенели. Лина на мгновение замерла у порога, купаясь в знакомых ароматах. Антон хлопотал у кофейного автомата, напевая мелодию «Все это — джаз» из мюзикла «Чикаго». Долорес говорила с незнакомой Лине парой средних лет, объясняя разницу между панеттоне и коломбе.
Антон поднял голову, когда несколько постоянных посетителей поздоровались с Линой. Его пухлые губы уже начали складываться в улыбку, но тут же лицо Антона изобразило осуждение: он заметил кошку.
— Ох, вы только посмотрите — это же наш бесстрашный вождь, Кошачий Спаситель! — Антон взмахнул рукой, показывая на Лину.
— Антон, не начинай ссориться со мной, или я отберу у тебя диск с «Чикаго», хотя сама же его и подарила на день рождения, — произнесла Лина с напускной суровостью.
Недовольная гримаса Антона превратилась в маску ужаса, и он прижал ладони к сердцу, как будто Лина пронзила его кинжалом.
— Ты меня ранишь!
Долорес хихикнула, пробивая чек.
— Он весь день сегодня бубнит «Все это — джаз». Звучит еще хуже, чем то, что он пел, когда увлекался «Мулен Руж».
— Мюзиклы — это не увлечение, это моя страсть! — сообщил Антон.
— Тогда ты должен прекрасно меня понимать. Помощь животным — это моя страсть, — сказала Лина.
Антон закатил глаза и драматически вздохнул.
— Думаю, весьма кстати я запомнил номер линии «Спасение бродячих кошек».
— Значит, позвони им, — сказала Лина, но Антон уже взялся за телефон.
Лина благодарно подмигнула ему.
— О, Лина! Я надеялась, что увижу вас сегодня.
Улыбнувшись, Лина подошла к столику, стоявшему ближе к окну. Но прежде чем заговорить с темноволосой женщиной, окликнувшей ее, она поздоровалась с миниатюрным шнауцером, неподвижно сидевшим на алой подушке у ног хозяйки.
— Даш, ты сегодня выглядишь просто замечательно. — Кошка слегка дернулась, но Лина погладила ее, и та успокоилась.
— Еще бы он выглядел плохо! Мы только что из собачьей парикмахерской.
Лина усмехнулась, глядя на маленькую ухоженную собачку.
— День красоты, да? Милый, это как раз то, что нужно всем нам! — После этого она обратилась к хозяйке Даша: — Как сегодня оливковый хлеб, Тесс?
— Великолепен. Просто великолепен, как всегда — Южный говор Тесс звучал протяжно и мелодично. — А это «Сан-Анджело Пино Криго», которое порекомендовал Антон, просто идеально с ним сочетается.
— Рада, что вам понравилось. Мы стараемся угодить гостям.
— Вот как раз об этом я и хотела поговорить. Ассоциация поэтов и прозаиков избрала автора года по Оклахоме, и мы хотим устроить небольшой праздник в ее честь на следующей неделе. И мне хочется быть уверенной, что мы получим к обеду лучшие ваши сорта хлеба.
В душе Лины разразилась буря. Тесс Миллер была директором оклахомской Ассоциации поэтов и прозаиков, вела очень популярную региональную программу... и еще она была одной из наиболее преданных посетительниц «Хлеба богини». Уже много лет она вместе с Дашем заглядывала сюда во время дневной прогулки, и Лина даже завела специальную подушку для маленького шнауцера; подушка хранилась в ящике под кассой. И никто, кроме Тесс, не мог бы лучше посодействовать расширению бизнеса Лины. Хотя пока что Лина и сама не знала, в чем должно состоять это расширение.
— Ох, Тесс... — Лина откашлялась. — Разумеется, я буду просто счастлива подготовить столько разных сортов, сколько вам понадобится, но мне еще хотелось бы поговорить с вами о нашем расширенном меню. Может быть, мы сможем обеспечить вам и весь банкет.
— Ну, это было бы просто великолепно! Я уверена: все, что вы приготовите, будет безупречно. Могу я позвонить вам в понедельник? Вы расскажете о вашем новом меню, и мы обсудим все в деталях.
Лина поняла, что кивает и улыбается, отходя от столика. И, проходя через зал к прилавку, она продолжала улыбаться, обмениваясь словечком-другим с посетителями. И только когда она зашла за прилавок и увидела ошеломленные лица Антона и Долорес, улыбка соскользнула с ее лица.
— Я не ослышался, ты сказала «обеспечим»? — прошептал Антон.
— И «весь банкет»? — пискнула Долорес.
Лина кивком головы указала на кремовую вращающуюся дверь, отделявшую зал кондитерской от пекарни, кухни, кладовых и ее личного кабинета. Оба служащих поспешили за Линой. Лина, доставая из шкафа для одежды специальную кошачью клетку и запихивая в нее перепуганную кошку, быстро заговорила:
— Вы ведь знаете, что я сегодня разговаривала с моим бухгалтером? Ну так вот, я услышала плохие новости. У меня долг. Большой долг. Перед налоговой инспекцией.
Антон побледнел и судорожно втянул воздух.
— Ох, Лина... Что, действительно все так плохо? — Долорес вдруг запищала, как двенадцатилетняя девчонка.
— Да. Дело действительно плохо. Нам придется что-то менять. — Лина отметила, что на их лицах вспыхнул совершенно одинаковый ужас. Глаза Антона сразу наполнились слезами. Долорес побледнела до синевы. — Нет, нет! Ничего подобного... вы свою работу не потеряете. Мы все сохраним.
— Ох, господи... Мне надо сесть. — Антон принялся обмахиваться ладонью, как веером.
— В мой кабинет. Быстро. И совершенно не из-за чего падать в обморок. — Лина подхватила клетку с кошкой, ласково шепнула что-то, успокаивая взъерошенную бродяжку, и бросила через плечо: — И плакать тоже причин нет. Помните...
Антон закончил фразу за нее:
— В хлебопечении нет ничего грустного.
Долорес энергично кивнула, соглашаясь.
Лина села за свой стол, поставив клетку с кошкой рядом. Антон и Долорес устроились в бархатных антикварных креслах. Все трое молчали.
Антон, немного поколебавшись, неопределенно взмахнул рукой в сторону кошки.
— Патриция из «Спасения бродячих кошек» сказала, что сегодня задержится на работе, так что, если хочешь, я могу отнести туда эту маленькую рыжую штучку по дороге домой. Мне почти по пути, — Антон умолк с неуверенной улыбкой.
— Спасибо, Антон. И хотя ты называешь ее маленькой рыжей штучкой, я все равно принимаю твое доброе предложение.
— Ну, вообще-то я хотел сказать, эту мелкую рыжую тварь, но я старался быть вежливым, — ответил Антон уже почти обычным своим тоном, и не так задыхаясь.
— И что же мы будем делать? — спросила Долорес.
Долорес готовилась к худшему. Хотя ей было всего двадцать восемь, она уже десять лет работала у Лины. Лина наняла ее не только потому, что Долорес обладала особым чутьем на тесто и умела обращаться с пожилыми людьми, — еще ей понравилась серьезность девушки. Она представляла собой полную противоположность Антону, который определенно был слишком эмоционален. Вот и сейчас его глаза все еще наполняли слезы. Они составили отличную команду, все трое, и Лина намеревалась сохранить ее.
— Мы расширяем меню, — твердо сказала Лина.
Долорес задумчиво кивнула.
— Да, это мы можем сделать.
Антон принялся грызть большой палец.
— Ты хочешь сказать, мы добавим сэндвичи или что-то в этом роде?
— Я пока еще не уверена, — медленно произнесла Лина. — У меня не было времени подумать об этом как следует. Я только знаю, что мы должны зарабатывать больше, а это значит, что нам необходимо привлечь больше посетителей. Так что есть смысл в расширении меню, тогда мы заинтересуем многих людей, кроме тех, кто уже к нам ходит.
Антон и Долорес одновременно кивнули.
— Тогда банкет для Тесс Миллер может оказаться хорошим началом, — сказала Долорес.
— Банкет... — простонал Антон. — Это звучит... ну, не знаю... банально!
— Так же банально, как банкротство? — спросила Лина.
— Нет! — вырвалось у Антона.
— Вот и я так думаю, — кивнула Лина.
— И что же мы для них приготовим? — спросила Долорес.
Лина запустила пальцы в аккуратно подстриженные волосы. Она понятия не имела, что они приготовят.
— Мы выберем лучшее из нашего расширенного меню. Таким образом мы наберемся опыта, а заодно и сделаем себе рекламу.
— А из чего будет состоять это расширенное меню? — продолжала допытываться Долорес.
— Представления не имею, — призналась Лина.
— Подумать только, а я сегодня не прихватил с собой ни кусочка альпийского сыра, чтобы перекусить после работы! — пожаловался Антон, снова принимаясь грызть большой палец.
— Доешь палец, с тебя и будет довольно, — сказала Долорес. — Мы все придумаем. — Она посмотрела на Лину. — Ведь так?
Сердце Лины сжалось. Оба ее служащих смотрели на нее, как голодные птенцы.
— Именно так, — сказала она, стараясь говорить как можно более уверенно. — Все, что мне нужно, это... — Ее голос сорвался. Слушатели вытаращили глаза, ожидая следующих слов. — Это... э-э... мозговой штурм, — закончила наконец Лина.
— Мозговой штурм? Это как бы первый шаг, после чего можно будет записать все на бумаге? — Антон, учившийся на вечернем отделении муниципального колледжа Талсы, ухватился за знакомую идею.
— Ну конечно, — обрадовалась Долорес. — У Лины дома, наверное, миллион с лишним поваренных книг. И ей надо только порыться в них как следует и выбрать несколько лучших рецептов прекрасных блюд.
— А потом она расскажет все нам, и мы начнем их готовить! — выпалил Антон. — Потрясающе! Я просто дождаться не могу! — Он потянулся к Долорес и сжал ее руку. — Мне так неловко, что я плохо отозвался об этом. Я чуть не забыл о нашем пекарском девизе!
Долорес и Антон усмехнулись, глядя друг на друга, а потом, словно готовясь принести клятву верности, приложили ладони к груди и торжественно произнесли в один голос:
— В пекарском деле мы всегда должны доверять случайности.
Лина подумала, что она вполне может в любой момент провалиться в специальный ад для пекарей, но продолжала кивать и улыбаться. Долорес была отчасти права; у Лины действительно имелась отличная коллекция специальной литературы — но все ее книги содержали прославленные рецепты разных хлебов и печений. Что же касается обедов, то Лина нечасто готовила для себя. Немножко макарон, немножко салата, стаканчик хорошего кьянти — вот и все, что она знала об обедах. Ее специальностью и любовью было пекарское дело. А другая еда... ну, это ей казалось банальным.
Это не ее стихия, призналась себе Лина. Все это — абсолютно не ее стихия. Но, чувствуя себя кем-то вроде воробьихи, пытающейся накормить кукушонка, оказавшегося в ее гнезде, Лина продолжала улыбаться и кивать своим птенцам.
— Ну ладно, мне кажется, мы слишком надолго покинули зал. И теперь, когда у нас есть план, почему бы вам не поработать еще часок и не закрыть кондитерскую самим? А я пойду домой и начну мозговой штурм.
— Тесс сказала, что позвонит тебе в понедельник, чтобы обсудить меню, ведь так? — спросила Долорес.
— Да, именно так она и сказала. — Лина изо всех сил старалась не дать панике прорваться наружу.
— О, но это действительно пугает! Знаешь, могу поспорить, желающих обслужить этот обед будет очень много. — Антон повел ухоженными бровями. — Не говоря уж о том, что там будет толпа репортеров.
— Полагаю, да, их там будет немало, — согласилась Лина и быстро вышла из кабинета.
Мимоходом прощаясь с постоянными посетителями и поспешно выходя на улицу, Лина слышала, как Антон говорит Долорес, что ему просто необходимо обзавестись какими-то новыми, необычными костюмами для того, чтобы соответствовать новому, необычному меню.

Бабушка много раз говорила Лине, что ругаться — значит вести себя не по-дамски, что ругательства следует оставить крестьянам и тем мужчинам, которых нельзя назвать джентльменами. С другой стороны, она вполне одобряла выразительные, тщательно отобранные итальянские проклятия как некое выражение творческой натуры. И вот теперь, стоя перед своей пекарней, Лина разразилась целым потоком итальянских слов, начав с того, что адресовала налоговиков va al diabolo, то есть, проще говоря, послала их ко всем чертям, и закончила тем, что сообщила им: они есть не что иное, как хронический rompicoglioni, то есть геморрой. В промежутках между витиеватыми ругательствами выскакивали разнообразные мелочи вроде «дерьма» и «чтоб вам сдохнуть», по-итальянски, разумеется. Лина чувствовала, что бабушка вполне могла бы ею гордиться.
Когда на нее начали оглядываться прохожие, Лина умолкла и велела себе дышать медленно и глубоко.
Она ведь интеллигентная, успешная деловая женщина. Черт побери, она умела одинаково выразительно ругаться и на итальянском, и на английском, но старалась свести английский к минимуму; бабушка была права, это выглядело не слишком благовоспитанно. Интересно, насколько трудно будет составить новое меню? Ведь это должны быть обеденные блюда, а не хлеб...
Лина потянулась было к волосам, чтобы намотать на палец локон, но вовремя поймала себя за руку. Проблема была не в том, сумеет ли она справиться с новыми и непривычными рецептами. Проблема, поняла наконец Лина, заключалась в репутации «Хлеба богини»; ее кондитерская славилась именно тем, что здесь готовили уникальные, деликатесные сорта хлеба и булочек. Само название «Хлеб богини» означало выдающееся качество, и Лина никогда бы не согласилась на меньшее.
Можно было позвонить бабушке; у той всегда имелось наготове множество идей, которыми она с радостью поделилась бы с обожаемой bambina. В очередной раз.
— Но, как сказал бы Антон, я ведь уже не младенец, — пробормотала Лина себе под нос. — Боже милостивый, мне сорок три! Я вполне могла бы уже и сама стать бабушкой.
Беззаботный смех двух женщин, только что вышедших из букинистического магазина на другой стороне улицы, отвлек Лину от разговора с самой собой. Лина нахмурилась; если бы все ее тревоги можно было развеять, отправившись с подругой на поиски хорошей книги!
Но тут же ее лоб разгладился, Лина задумалась. Книжный магазин напротив был отличным, с огромным выбором романов и документальной литературы. И Лина провела в нем немало приятных часов, блуждая в лабиринте книжных стеллажей. Наверное, там она сможет найти и какие-нибудь старые поваренные книги, что-то такое, что не переиздавалось уже много лет, а на их страницах отыщется и такой рецепт, в котором безупречно соединятся Италия, волшебство и отличные ингредиенты.
Да, думала Лина, перебегая улицу прямо перед идущими машинами, книжный магазин — идеальное место для начала мозгового штурма.

Глава третья

Гора старых книг выглядела просто устрашающе. Лина отыскала для себя целый десяток. Десять старых, давным-давно не переиздававшихся итальянских поваренных книг. Когда Лина снимала их с полок, они не казались такими толстыми, да и десять не выглядело слишком большим числом. Но теперь, когда они лежали у нее дома, на стеклянном кофейном столике, подставкой для которого служила кованая железная скульптура, их как будто стало намного больше.
Может быть, зря она купила все, достаточно было и половины?
— В пекарском деле мы всегда должны доверять случайности, — напомнила Лина огромному лохматому черно-белому коту, сидевшему точно в центре черно-белого кресла.
Безупречное соотношение цветов радовало глаз. Она специально купила это кресло под цвет кота, хотя, конечно, сам кот этого совершенно не ценил. Он со скучающим видом посматривал на Лину, а в ответ на провозглашенный пекарский девиз лишь махнул хвостом.
— Пятнистый Беспородный Пожиратель Колбас! — торжественно произнесла Лина полное имя кота. — Ты очень красивый зверь, но ты ничего не понимаешь в хлебопечении!
Сонный английский бульдог, лежавший у ее ног, фыркнул, как будто соглашаясь с ней.
— Не груби, Эдит-Анна! — выбранила Лина собаку. — Ты знаешь толк в еде, но не в том, как испечь что-нибудь!
Эдит довольно вздохнула, когда Лина почесала ее за ухом. Лина придвинула к себе книгу. Она называлась «Итальянские открытия». Открыв том наугад, Лина наткнулась на невероятно длинный и сложный рецепт правильного приготовления телятины. Побледнев, она резко захлопнула книгу. Да, в Италии телятина была очень популярным блюдом, но для Лины теленок был только коровьим малышом. Глупым, прелестным, глазастым коровьим младенцем.
— Наверное, все-таки невозможно ухватиться за очень редкую случайность, не подготовившись к этому, — сообщила Лина уже храпящей собаке. — Хоть в хлебопечении, хоть где угодно.
Она очень осторожно положила книгу обратно на столик — так осторожно, как будто это была бомба, способная взорваться, если не обращаться с ней должным образом.
— Думаю, этот рецепт взывает к хорошему бокалу красного итальянского вина, — сказала Лина Пятнистому Беспородному Пожирателю Колбас. Тот посмотрел на нее прищуренными глазами и зевнул.
— От вас двоих помощи никакой!
Покачав головой, Лина встала и направилась к своей винной кладовой. По ее мнению, бокал «Монте Антико Россо Санджиовезе» отлично подходил к любой трудной ситуации — пусть даже это не касалось пекарского дела.
— Может быть, я могу просто подавать к новому меню достаточно прекрасных итальянских вин, чтобы мои посетители напились вдрызг и уже не обращали внимания на то, что едят?
Это предположение Лина высказала, наполняя бокал рубиново-красным вином и через плечо поглядывая на своих животных; но и без их ответа она прекрасно понимала, что это просто глупость. Ей ведь тогда придется держать бар, а не хлебопекарню, а от этого Антона наверняка хватит удар. Лина выпрямилась, взяла с полки пакет орехов в шоколаде, безупречно подходивших к «Санджиовезе», и вернулась в гостиную. Устроившись на кушетке, она открыла блокнот, чтобы записывать грядущие открытия, и придвинула к себе следующую книгу из стопки — «Готовим с итальянцами».
Собака и кот приподняли головы и одарили ее одинаково насмешливыми взглядами.
— Ну, начнем нашу игру, — мрачно сказала Лина.
За три часа она перелистала девять из десяти книг и составила список из четырех возможных основных блюд: куриная пикапа, спагетти с пастой путтанеска, баклажаны, запеченные с пармезаном, и чудесное блюдо под названием айоли, состоявшее из артишоков, оливок, томатов, отварного лосося и тонких ломтиков маринованной говядины — и все это под прованским майонезом.
Оставалась всего одна книга. Лина коснулась гладкого твердого переплета. Она намеренно оставила этот томик напоследок. В книжном магазине эта книга привлекла ее внимание обложкой — роскошного, глубокого синего цвета с золотым тиснением. Название — «Поваренная книга итальянской богини» — красовалось над золотым изображением некоей богини довольно сурового вида, восседавшей на золотом троне. Богиня была одета в длинное платье, из-под короны спадало бесчисленное множество затейливо заплетенных косичек. В одной руке богиня держала скипетр, увенчанный зрелым пшеничным колосом, в другой — пылающий факел. Под иллюстрацией изысканными золотыми буквами было начертано: «Рецепты и заклинания для богини, скрытой в каждой женщине». Ниже выпуклыми буквами было написано имя автора книги — Филомена.
— Ну, еще только один рецепт! Помоги мне найти всего один, этого будет достаточно, — сказала Лина, проводя рукой по рельефному рисунку.
И ощутила покалывание в кончиках пальцев.
Положив книгу на колени, Лина потерла руки. Похоже, она основательно устала. Лина посмотрела на часы. Всего лишь половина десятого... но у нее был такой длинный день!
Лина снова посмотрела на обложку книги. Золотые буквы отражали свет лампы, и слова «Рецепты и заклинания для богини, скрытой в каждой женщине» как будто подмигивали и светились.
Вот уж действительно необычная случайность-женщина, умеющая печь как итальянская богиня, находит старый, забытый томик под названием «Поваренная книга итальянской богини». Ее бабушка наверняка назвала бы это la magia dell' Italia, то есть итальянским волшебством. Лина закрыла глаза. Она верила в магию Италии. Она ощущала ее в разноцветных мраморах флорентийского кафедрального собора, в цветущей герани на подоконниках Асцизы, в мрачном величии ночного римского форума... Лина, думая о любви к родине своей бабушки, открыла книгу и положила ее на колени, предоставив страницам самим решить, на какой из них нужно остановиться. Снова открыв глаза, Лина начала читать:

«Пицца по-римски, или мерная пицца. Этот необычный рецепт пришел из Рима. Для этой пиццы мягкое, податливое тесто должно выстаиваться очень долго — до восьми часов, чем дольше, тем лучше, — после чего его следует поместить на пекарскую лопату в два с половиной фута длиной и ритмично вымешивать с такой энергией, чтобы тесто буквально танцевало под вашими пальцами».

Лина удивленно моргнула и усмехнулась. Пекарская лопата! Длинная деревянная лопата, которую используют, чтобы закладывать хлеб в печь и вынимать его. Разумеется, в «Хлебе богини» были такие приспособления. Лина стала читать дальше:

«Когда тесто перестанет танцевать, смажьте его растительным маслом и задвиньте лопату в печь, и дальше должно произойти вот что: вы медленно, медленно начинаете тянуть лопату обратно, растягивая необыкновенно эластичное тесто в тонкий, невероятно легкий лист — до потрясающей длины в шесть футов, в зависимости от размера вашей печи».

Что ж, в ее пекарне есть несколько очень длинных, глубоких печей. Она сможет растянуть тесто до полных шести футов! Лина прочитала рецепт до конца. Книга предлагала несколько разных начинок для этой пиццы, от простой, типа начинки для пиццы «Бьянка», куда входили оливковое масло, чеснок, розмарин, соль и перец, до самой сложной, как в пицце «Пуглиезе», любимице итальянцев; здесь уже были нужны баклажаны, копченый сыр «Проволоне», анчоусы, оливки... список был очень длинным.
— Может быть, это и есть ответ? Зачем хлопотать над целой кучей разных рецептов? Почему бы не иметь одну основную фишку, пиццу «аль Романа», но в нескольких вариантах? И она все равно готовится в хлебопекарной печи!
Отозвавшись на волнение в голосе хозяйки, Эдит-Анна проснулась ровно настолько, чтобы поддержать Лину приглушенным ворчанием. Пятнистый Беспородный Пожиратель Колбас, следуя кошачьему праву, полностью игнорировал происходящее.
Лина погладила собаку по голове и принялась внимательно изучать рецепт теста.

«Поскольку в это тесто кладут очень мало дрожжей, а оно требует очень долгого выстаивания, богиня, с учетом ее американской занятости, может начать его приготовление вечером, используя прохладную воду, и сразу же после замешивания поместить тесто в холодильник. На следующее утро тесто нужно положить в прохладное место, чтобы оно подходило в течение всего дня при комнатной температуре. А потом останется придать ему форму и испечь к ужину...»

Лина просмотрела список ингредиентов для теста. Сухие дрожжи, вода, мука, соль, оливковое масло... ну конечно, самые обычные вещи. Она может замесить тесто прямо сегодня, оставить его на весь следующий день, а потом, завтра вечером, они с ее «птенцами» приготовят опытный образец. Обрадованная Лина стала читать дальнейшие инструкции.

«Прежде чем взяться за дело, вам понадобится зеленая свеча, представляющая Землю. Богиня, которой мы отдаем почтение приготовляемым блюдом, вдыхает жизнь в муку, из которой мы творим тесто, — и это Деметра, великая богиня урожая, плодов и изобилия земли...»

Глаза Лины округлились от изумления.

«Когда подготовите все для теста, зажгите зеленую свечу и сосредоточьте свои мысли на Деметре, матери урожая. После этого можете начинать работу».

Лина просмотрела последнюю часть рецепта. Ну и ну... Между объяснениями, как именно нужно разводить дрожжи и смешивать муку с солью, она обнаружила еще и другие инструкции.
Лина прочитала все — и нахмурилась.
Это что же такое? Заклинание?
Она вчиталась в текст.
Скорее это было похоже на некое обращение, а может быть, на молитву. Но как бы оно ни называлось, эти слова определенно были неотъемлемой частью рецепта. Лина не смогла удержаться от улыбки. La magia dell' Italia. Бабушка это одобрила бы.
Негромко напевая себе под нос, Лина отправилась искать зеленую свечу.

Глава четвертая

Лина оглядела кухонную стойку и довольно кивнула. Она собрала все для теста и необходимую утварь, которая могла ей понадобиться. Она даже отыскала небольшую зеленую свечку, издававшую легкий сосновый аромат. Свечка завалялась еще с прошлого Рождества, и Лине пришлось перерыть две коробки с украшениями, чтобы до нее добраться. Лина открыла поваренную книгу и положила ее на стойку рядом со своей любимой миской. И наконец приступила к главному.

«Зажгите зеленую свечу и сосредоточьте свои мысли на Деметре, матери урожая».

Будучи опытным пекарем, всегда и все доводящим до конца, Лина строго следовала инструкции. Она зажгла свечу и стала думать о давно забытой богине урожая. И мимоходом пожалела о том, что вместе с богиней оказался забытым и такой чудесный и необычный ритуал приготовления пиццы. Она прочитала далее:

«Высыпьте дрожжи в маленькую чашку с теплой водой; пусть постоят, пока не станут похожими на сливки, минут десять».

Лина чувствовала себя спокойной и счастливой, пока ее опытные руки занимались дрожжами.

«Пока дрожжи стоят, сосредоточьтесь и сделайте три глубоких очистительных вдоха. Представьте силу, поднимающуюся из центра вашего тела вверх по позвоночнику в голову, а затем эта сила должна выплеснуться, как водопад, и облить вас со всех сторон, после чего снова впитаться в вашу сердцевину. Когда почувствуете приток энергии, можете начинать читать обращение к Деметре».

Эти указания напомнили Лине об уроках релаксации в школе «Новая эпоха», которую она когда-то посещала. С легкой иронией Лина установила кухонный таймер на десять минут и начала упражнение по концентрации.
Ей пришлось признать, что еще никогда она не ощущала такого... ну, если не прилива сил, то, по крайней мере, полного осознания себя. Лина вернулась к рецепту.

«Когда почувствуете себя готовой, пожалуйста, прочтите вслух следующее:
«О самая милосердная и великолепная Деметра, богиня всего, что растет и созревает, я прошу тебя прийти ко мне сейчас. Я взываю к тебе: преувеличь щедрость, уже дарованную тобой. Я также прошу тебя вдохнуть в эту кухню волшебство и чудо»».

Таймер пискнул, и Лина подпрыгнула от неожиданности; десять минут прошли как-то уж очень быстро.

«Смешайте муку и соль в большой широкой чаше, начитывая при этом: "Приди, Деметра, я призываю тебя этой солью и этой мукой, которые есть плоды твоего царства"».

Ритм обращения к богине гармонично сливался с рецептом, и Лина вдруг поняла, что ей ужасно хочется прочитать следующие строки.

«Сделайте углубление в муке; потом влейте туда растворенные дрожжи, добавьте одну и три четверти чашки воды, одну столовую ложку оливкового масла и одну — топленого свиного сала. Обращайтесь к богине, пока постепенно смешиваете муку с жидкостью и замешиваете мягкое тесто, которое потом нужно скатать в шар. "Я взываю к тебе, о, богиня урожая, и прошу тебя войти в средоточие того, что создано тобой".
Затем вымешивайте тесто до тех пор, пока оно не станет мягким, гладким и эластичным, — минут десять-пятнадцать, — время от времени слегка посыпая его мукой, если понадобится. Когда тесто обретет форму, прочтите следующее обращение к Деметре: "Сила исходит, сила приходит, сделай меня единой с тобой, о, богиня урожая! Сделай меня умнее, сделай меня лучше, даруй мне силу и даруй мне власть"».

Руки Лины ритмично двигались, она без малейших усилий месила тесто на посыпанной мукой стойке. Глаза мастерицы не отрывались от книги, и слова как будто сами собой слетали с ее губ, пока она занималась знакомой работой.

«О Деметра, моя наставница и сестра, я благодарю тебя. Пусть мой призыв без труда достигнет твоих ушей, и пусть твои мудрость и сила пребывают со мной, созревая, как созревают зерна на полях».

Лина продолжала месить тесто, но ее мысли были заняты совсем другим. Что за невероятно захватывающая идея: сочетать магию древней богини с замечательным рецептом, который передавался от матери к дочери и сохранялся в течение многих поколений. По-настоящему прекрасная и естественная идея! Призывать силу богини в то время, когда готовишься что-то испечь! А уж сработает ли это, действительно ли какая-то богиня прислушается к заклинанию, особого значения не имеет. Это просто прелестный, воодушевляющий ритуал — и его одного уже достаточно, чтобы начать думать о хорошем и напомнить себе, что можно иногда наслаждаться чисто женским аспектом избранной карьеры.
Сладкий аромат свечи смешался с куда более земными запахами дрожжей и муки. Коктейль получился изысканным и пьянящим. Неожиданно Лину окатила волна ощущений, рожденных смесью запахов. На мгновение у нее закружилась голова, и она как будто внезапно перенеслась из своей кухни — вместе с тестом и прочим — в самую гущу соснового бора. Тыльной стороной перепачканной в муке ладони Лина потерла лоб. Он был горячим, но прикосновение руки разом вернуло Лину на прежнее место, головокружение прекратилось.
У нее был трудный день. И неудивительно, что все эти события подействовали на нервы. Лина расправила плечи и покрутила головой, пытаясь расслабить уставшие, напряженные мышцы. Ладно, она наверняка отлично выспится сегодня.
Лина посмотрела на последние строчки рецепта. В них содержались обычные инструкции: положить тесто в миску, накрыть и оставить по меньшей мере на восемь часов. Лина нетерпеливо пропустила их, чтобы добраться до окончания ритуала.

«Отщипните небольшой кусочек теста. Найдите такое местечко за пределами вашего дома, где вы можете оставить свое подношение. Сбрызните тесто вином и поднесите его Деметре, говоря:
«О богиня изобильного урожая, богиня энергии, силы и мудрости, я приветствую тебя, я почитаю, и благодарю! Будь благословенна!»
Примечание: вы можете добавить к этому какую-то личную просьбу или хвалу, прежде чем завершите ритуал. Пусть прольется на вас благословенный дождь, и пусть вы никогда не испытаете голода!»

Лина иронически улыбнулась. Очертания ее бедер говорили о том, что ей бы как раз не помешало иной раз поголодать. Не то чтобы она была слишком толстой, тут же мысленно уточнила Лина, нет, просто она была пышной. А пышность в нынешние дни не в почете. Лина раздраженно фыркнула. Она никогда не могла понять одержимости нового поколения худобой и женщинами, похожими на голодных побродяжек, — они отказывались от еды и уничтожали в себе всяческие признаки женственности. А вот у Лины было мягкое, красивое тело, и она нравилась себе именно такой.
— Я сложена как богиня, — твердо сказала Лина.
Не колеблясь более, она отщипнула кусочек теста от большого кома и отложила его; потом восстановила форму шара и положила тесто в большую миску. Она решила, что, если уж дошла в ритуале до этого места, следует довести все до конца. Хороший повар никогда не бросит дело на полпути.
Ей не понадобилось много времени, чтобы навести полный порядок в кухне и загрузить посуду в посудомоечную машину. Вытерев руки, Лина налила себе еще бокал вина; прежде чем выйти из кухни, она завернула маленький кусочек теста в бумажную салфетку. Держа в одной руке сразу и бокал, и сверток, другой она открыла шкаф в прихожей. Но прежде чем Лина успела взять куртку, она услышала стук когтей Эдит по плиточному полу коридора. Улыбнувшись, Лина сняла с крючка собачий поводок.
— Да уж, как бы крепко ты ни спала, стоит открыться этой двери — и ты тут как тут, — засмеялась Лина, цепляя поводок к ошейнику Эдит.
Бульдожиха широко зевнула и фыркнула.
— Я понимаю, что уже поздно, но мне нужно кое-что закончить, и я знаю одно весьма подходящее местечко для этого.
Эдит, и не думавшая жаловаться на поздний час, первой очутилась у двери квартиры, и Лина едва удержала бокал, чуть не пролив вино.
— Эй, поосторожнее, толстушка!
Сунув сверток с тестом в карман куртки, Лина заперла за собой дверь. Было начало марта, но в Оклахоме стояли не по сезону теплые ночи. Воздух был плотным, насыщенным обещанием весны. Лина позволила Эдит увлечь себя в центр ухоженного двора. Легкая тень проскользнула над головой Лины, и она посмотрела вверх. Это было облачко, уплывавшее от полной луны, висевшей высоко в небе, — круглой и яркой, цвета свежевзбитого масла. Лина уставилась на луну. Какой странный оттенок желтого... Он придавал совершенно необычный цвет такому знакомому жилому комплексу в стиле Тюдор — дом и двор выглядели нереальными, а тщательно подстриженные зеленые изгороди приобрели слегка зловещий вид.
— Ох, ну надо же... Прямо как во «Властелине колец», — изумленно произнесла Лина. — Но вообще-то глупо воображать себя в Средиземье.
Видимо, ритуал замешивания теста повлиял на голову, подумала Лина, иначе ей не показались бы зловещими обычные живые изгороди.
— Надо будет рассказать Антону, — пробормотала Лина. — Может быть, я наконец смогу убедить его поделиться со мной альпийским сыром.
Теперь, когда она оказалась во дворе, а книга с рецептом-заклинанием лежала вместе с другими поваренными книгами в аккуратной стопке в гостиной, Лина почувствовала себя немножко глупо.
— Наверное, мне следовало выпить чуть больше вина, прежде чем взяться за последнюю часть рецепта, — сказала она, обращаясь к Эдит; собака насторожила уши и фыркнула, но продолжала уверенно бежать по знакомой тропинке. — Или, может быть, я просто слишком устала и мне надо поскорее лечь в постель.
Они направлялись к любимому месту прогулок — большому мраморному фонтану, расположившемуся посреди вымощенной булыжником площадки. Фонтан круглый год высоко выбрасывал роскошный гейзер, падавший в изысканные трехъярусные чаши. На самом деле именно из-за фонтана Лина и купила квартиру в этом комплексе. Летом, в жаркие дни, Лине нравилось отдыхать у фонтана, окруженного прохладной каменной площадкой и тенистыми дубами, — она даже предпочитала это местечко бассейну, потому что здесь не толпилось так много народа. В зимние месяцы фонтан, как и бассейн, подогревался, и Лина провела немало часов в серые оклахомские дни, сидя у фонтана; она закутывалась в плед, поджимала под себя ноги и читала под шум падающей воды.
— Ну вот. Это по-настоящему отличное местечко, — сообщила Лина собаке, что-то обнюхивавшей под кустом азалии. — Подожди здесь, я недолго.
Она отпустила поводок. Эдит тут же послушно уселась толстым задом на камни, потом, видимо, решила, что так ей будет не слишком удобно, и с тяжким вздохом растянулась на животе, лениво наблюдая за хозяйкой сонными глазами.
Ближайший дуб был самым большим. Лина не спеша подошла к нему, купаясь в маслянистом лунном свете и стараясь не споткнуться об узловатые корни, выступавшие из земли. Корни почему-то показались ей еще более пугающими, чем изгороди, — они весьма живо напомнили Лине хищные щупальца и извивающихся змей.
— Не дури! — сказала себе Лина таким тоном, каким разговаривала с проштрафившимся бухгалтером.
Звук собственного голоса рассеял тревожные видения, и дуб сразу вернул себе привычную солидность и надежность.
Лина достала из кармана маленький сверток с тестом. Потом оглядела двор. Вокруг было тихо, нигде ни малейшего движения; даже Эдит-Анна перестала наблюдать за хозяйкой и мирно похрапывала. Лина присела на корточки и положила шарик теста на скрещение двух особо толстых корней рядом со стволом.
Лина еще раз огляделась. Если не считать сопящей бульдожихи, она была совершенно одна. Женщина опустила пальцы в бокал с вином и брызнула на тесто.
Ей это понравилось. Лина улыбнулась. У нее возникло ощущение, что она все делает правильно. Все так же улыбаясь, Лина снова смочила пальцы в вине и обрызгала великолепным кьянти основание старого дерева. По-девчоночьи хихикнув, она продолжала разбрызгивать вино на корни, пока бокал не опустел. Потом расправила плечи и откашлялась.
— Мне бы хотелось сказать кое-что перед тем, как я завершу этот редкостный рецепт-ритуал.
Лина усмехнулась собственной намеренной аллитерации, но тут же постаралась набраться серьезности. Она совсем не хотела проявлять хоть малейшее неуважение, а хихиканье в самом конце заклинания богини вполне могло выглядеть некрасиво. Лина снова начала свою речь.
— Деметра! — Слово слетело с губ Лины с такой силой, что имя богини разнеслось по всему двору, даже Эдит пошевелилась и приоткрыла глаза; впрочем, она тут же перекатилась на бок и опять уснула. Лина заговорила тише. — Меня зовут Каролина Франческа Санторо, и я хочу, чтобы ты знала: мне очень понравился твой ритуал. Думаю, из такого теста получится великолепная пицца, и мне не терпится ее испечь.
Эта импровизированная речь напомнила Лине, какие именно причины заставили ее экспериментировать с тестом, и Лина изумилась, что не вспоминала о своих неприятностях до этого момента. Ее лоб нахмурился, плечи слегка опустились.
— Надеюсь, она действительно будет хорошей. То есть это не просто надежда... мне необходимо, чтобы она была отличной. Я не могу потерять свою пекарню. Это вопрос ответственности; слишком много людей зависят от меня. Деметра, если ты меня слышишь, пожалуйста, помоги мне! А я в благодарность... я... — Лина запнулась, а потом брякнула: — Черт побери, я просто понятия не имею, чем я в действительности могу отблагодарить тебя! И уж ты прости меня, что я ругаюсь, да еще по-английски. А что, если я просто скажу как женщина женщине, что я была бы рада твоей помощи и готова буду сделать для тебя, что смогу? — Довольная последней фразой, Лина закрыла глаза, вспоминая последние слова ритуала. — О богиня изобильного урожая, богиня энергии, силы и мудрости, я приветствую тебя, и почитаю, и благодарю! Будь благословенна!
Лина почувствовала огромное облегчение, как будто... как будто ее мольба была услышана и она получила ответ. Разумом Лина прекрасно понимала, что такое невозможно, однако она ведь верила в силу позитивного мышления... и в то, что подсознание умеет предсказывать... и даже в фэн-шуй. Она улыбнулась. Главное — она верила в силу la magia dell' Italia.
Лина глубоко, свободно вздохнула — тут же ее глаза широко распахнулись от удивления. До нее донесся волнующий сладкий аромат. Чем это пахнет? Лина еще раз втянула воздух. Запах был просто прекрасным! Принюхиваясь к легкому ветерку, как встревоженный олень, Лина осторожно пошла вокруг дуба. И внезапно остановилась. Между перепутанными корнями за деревом рос чудесный цветок. Стебель у него был длинным и толстым, как садовый шланг, и он возвысился почти на два фута, прежде чем раскрылся огромной, похожей на колокол чашей с фестончатыми краями.
— О! До чего же ты хорош! Но еще слишком рано для даффодилов... — Лина покачала головой и поправила себя: — Я хотела сказать, нарциссов. — Она как наяву услышала голос бабушки, бранящей ее: «Не называй их простонародным именем, детка, зови эти bel flora, прекрасные цветы, их правильным именем: нарциссы!»
Но как бы Лина ни назвала этот цветок, он воистину был необычным и уж точно расцвел не в свое время. Лина, не в силах отвести глаз от чуда, присела на корточки перед цветком. Его кремово-желтая чашечка как будто светилась, словно была кусочком луны, упавшим на землю и распустившимся этой ночью. Лина никогда не видела таких огромных нарциссов. В гигантскую чашечку мог поместиться ее кулак. А благоухание! Лина наклонилась и глубоко вдохнула аромат цветка. Такого запаха не было ни у одного цветка в бабушкином саду. Чем он пахнет? Что-то было неуловимо знакомое в этом аромате, но Лина никак не могла сообразить, что именно. Лина еще раз вдохнула непонятный запах. Ее сердце вдруг забилось сильнее. В этом аромате было нечто такое, что пробуждало юношеское томление, — она неожиданно вспомнила свой первый поцелуй. Это случилось много лет назад, но Лина отчетливо припомнила, что поцелуй наполнил ее точно такой же нежной сладостью. Лина вздохнула. Цветок пахнул так, словно его создали лунный свет и невинность ранней весны.
Тут Лина моргнула и фыркнула, почти как ее бульдожиха. Она что, ударилась в романтику? Вот уж не похоже на нее! Во всяком случае, такое не пристало женщине сорока трех лет. Конечно, когда-то она была и романтичной, и слезливой, и так далее. Пока жизнь, опыт и мужчины не излечили ее от романтизма. Лина, чуть прищурившись, присмотрелась к цветку. Романтика? Почему она вообще задумалась о подобном? С романтикой было покончено раз и навсегда в ее сороковой день рождения. Кончено. Навсегда. Капут. И Лина ничуть не сожалела о своем решении.
Перед ней вспыхнула картина ее последнего свидания — мистер Как-его-там, пятидесяти с чем-то лет, успешный бизнесмен... дважды разведенный, четверо детей — по двое от каждого брака. Лучшее, что могла сказать о нем Лина, — он всегда изъяснялся последовательно. Во время их ужасно дорогого ужина в одном из любимых ресторанов Лины он постоянно ныл и жаловался, как много внимания приходится уделять детям, какие большие алименты он вынужден платить двум ненавистным, чрезвычайно жадным бывшим женам, которые никогда его не понимали и не одобряли. Еще до того, как подошло время главного блюда, Лина поймала себя на том, что сочувствует его бывшим женам.
Ничуть не лучше были и другие мужчины, подходившие ей по возрасту. К несчастью, банальные истины оказались чистой правдой. Достойные мужчины ее лет были удачно женаты — или не интересовались женщинами вообще. Или же, как ее собственный бывший муж, выбирали более молодых, более красивых женщин. Женщин, которых можно натаскать, как щенков, чтобы иметь «правильную» жену. Жену, способную рожать детей...
Прекрати, мысленно прикрикнула на себя Лина. Зачем вообще думать об этом? Ее бывший муж был историком, занимался Древним миром, и она сама втянула его в роман. Она ведь предпочла бы не заниматься бизнесом, а сидеть дома и печь пирожки. Или гулять с собакой. Или заботиться о кошке — если бы муж хотел завести домашних животных.
Нет, Лина не сожалела, что когда-то поддалась романтическому влечению. Она снова внимательно посмотрела на необычный нарцисс. Это был просто цветок, просто прекрасный, рано расцветший цветок. А у нее просто был очень долгий и очень утомительный день, и именно поэтому она чувствует себя так странно. Возможно, это что-то гормональное. Лина мысленно сделала заметку: когда будет в следующий раз звонить матери, не забыть спросить, как начинаются особые перемены в организме женщины.
Порыв легкого ветерка коснулся нарцисса и донес до Лины новую волну сладкого аромата. Что ж, можно еще раз его понюхать. Еще разок, а потом она заберет Эдит-Анну и отправится в постель, давно ждущую ее. Лина, сидя на корточках, наклонилась и обхватила цветок ладонями. Когда же она приблизила лицо к нарциссу, внутри безупречно очерченной чашечки как будто пробежала волна.
Лина моргнула. Какого черта? Она наклонилась ниже и всмотрелась в чашечку.
И тут ее как будто ударило молнией, и она застыла, пораженная до онемения. Она смотрела не в серединку нарцисса, а прямо в лицо изумительно прекрасной молодой женщине. Большие фиолетовые глаза женщины были широко открыты, волосы растрепаны, а чудесные губы округлились, как будто она испуганно вскрикнула: «O!...»
Лина попыталась шевельнуться, но тело отказалось повиноваться. Она застыла, превратившись в живую статую. Ее охватил страх, и Лина почувствовала, как болезненно бьется сердце... почудилось, что ее вытягивают из собственного тела гигантским пылесосом. На мгновение к ней вернулась способность двигаться, и Лина оглянулась на неподвижную оболочку, прежде бывшую ее физическим телом, — а потом ее унесло вперед, в ослепительный свет, лившийся из огромного цветка нарцисса. Рассудок Лины взбунтовался, но она продолжала лететь куда-то вниз по спирали.
Она пыталась кричать. Она пыталась остановиться. Она пыталась дышать, но не могла ничего, захваченная ощущением стремительного движения. И в тот момент, когда Лина была уже абсолютно уверена, что сходит с ума, она упала куда-то. Из глаз хлынули слезы, и все вокруг превратилось в размытые мутные пятна.
Лина судорожно вздохнула. Голова отчаянно кружилась, и она шарила вокруг себя, пока не нащупала поросшую травой землю... она сидела на этой траве. Пытаясь как-то справиться с головокружением, Лиина упала на живот, раскинув руки, как будто желая обнять землю. И вжалась лицом в траву. Она дрожала и задыхалась, ей казалось, что она запуталась в чем-то вроде шелковистой сети.
— Отпустите меня! Отпустите! — Все еще охваченная безумным страхом, Лина попыталась сорвать с себя сеть. — Ox! Merda!
Сильная боль от того, что кто-то дернул ее за волосы, вынудила Лину застыть в неподвижности, но перед глазами прояснилось. Она действительно лежала на траве. А ее руки запутались в густой массе роскошных волос махогонового цвета, таких длинных, что они доставали до талии.
Ее талии. Сморгнув слезы, Лина уставилась на «себя».
И тут же, судорожно втянув воздух, она раскрыла рот и отчаянно, оглушительно завизжала.

Глава пятая

— Успокойся! Здесь тебе совершенно нечего бояться!
Лина отвела взгляд от чужого тела, в котором оказалась. В нескольких футах она увидела двух женщин. Та, что заговорила с Линой, была высокой, худощавой, с седыми волосами, затянутыми в строгий узел. И она стояла рядом с другой, а та сидела... Лина моргнула раз, другой, отказываясь верить тому, что видели ее глаза. Вторая женщина сидела на огромном троне. Она была закутана в какое-то непонятное одеяние из льняной ткани кремового цвета. Ее светлые волосы были заплетены во множество кос, на голове красовалась изысканная золотая корона, изображавшая... Лина снова моргнула, однако картина осталась той же самой: на голове женщины действительно царственно возлежали золотые колосья пшеницы. В одной руке эта женщина держала длинный скипетр, в другой — золотой кубок. Сидевшая на троне женщина была прекрасна, однако это была строгая и суровая красота, которую обычно называют статностью. И эта леди пристально разглядывала Лину.
— Добро пожаловать в мои владения, Каролина Франческа Санторо, дочь человеческая.
В сознании Лины разом вспыхнуло множество вопросов, и она попыталась справиться со смущением. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Дыхание было неровным, неглубоким. Она посмотрела вниз, на себя. Сквозь шелковую тунику, надетую на ней, она отчетливо увидела розовато-лиловые соски безупречно очерченных грудей, упиравшихся в тонкую ткань.
Даже двадцать лет назад ее груди не выглядели так. То, что она видела, скорее сошло со страниц какого-нибудь журнала. Настоящее тело не может быть столь идеальным.
— Ох, боже! Кажется, меня сейчас стошнит, — сказала Лина. И тут же прижала ладонь ко рту. Голос был не ее! Куда подевалась мягкая смесь оклахомского говора с легким итальянским акцентом, унаследованным от бабушки? — Что со мной случилось? — выдохнула она.
— Как уже сказала Эйрин, тебе здесь нечего бояться.
Низкий голос царственной женщины успокаивал. Лина заставила себя дышать ровнее. Не надо допускать приступа рвоты, от нее лучше не станет. Голова уже кружилась не так сильно, ум Лины снова начал работать, осознавая сказанное.
— Ты сказала — «твои владения». Что это значит? Где я нахожусь?
Деметра немного помолчала, прежде чем ответить Лине. Она уже мысленно оплакала отсутствие в этом теле души ее дочери. И ничего не хотела так сильно, как вернуть Персефону, чтобы знать: ее дитя рядом, девочке ничто не грозит. Однако именно этого нельзя было делать. Она слишком долго и тщательно охраняла и защищала свою дочь. И на этот раз Деметра позволит... точнее настоит на том, чтобы дочь повзрослела. Богиня приняла решение; она была связана словом — пусть даже данным самой себе.
— Мои владения не имеют границ, они распространяются от самого крошечного садика до простора необъятных полей, на которых созревает урожай, — везде, где ты видишь что-то растущее, ты найдешь мое королевство. Что касается того, где ты находишься... — Деметра снова сделала паузу, размышляя. — Название «Олимп» говорит тебе о чем-то?
Лина коротко кивнула.
— Да. Это мифологическая обитель богов.
— Интересно, почему это дочери смертных всегда говорят «боги» и забывают о богинях? — спросила женщина, стоявшая рядом с троном.
— На это я ответить не могу. — Коронованная особа пожала плечами. — Смертные вообще не обладают особым разумом, тем более смертные из забытой земли.
— Эй, погодите! — Лина убрала от лица густые волосы, стараясь не обращать внимания на совершенно чужие цвет, длину и пышность. — Мне надо знать, где я нахожусь, кто вы такие и что вообще происходит!
Женщины разом повернулись к ней.
— Смертная, ты знаешь, с кем ты говоришь? — Седовласая женщина, которую звали Эйрин, склонила голову в сторону королевы. Поскольку Лина не ответила, седая леди нахмурилась, но продолжила: — Ты находишься перед лицом Деметры, великой богини урожая!
Деметра не улыбнулась, но взгляд ее голубых глаз смягчился.
— Но как же ты меня не узнала? Разве не ко мне ты обращалась в своем заклинании?
Рот обалдевшей от неожиданности Лины сам собой раскрылся. Нет, это, конечно же, сон... ужасный, поразительный, чрезвычайно реалистичный сон. И когда она проснется, ей надо будет припомнить, что именно она ела на ужин, чтобы больше никогда не есть подобного на ночь. А может быть, это гормоны. Снова гормоны. Ей действительно необходимо основательно посоветоваться с мамой.
— Каролина Франческа Санторо, — произнесла Деметра невероятно похожим на бабушкин тоном. — Ты не спишь, и у тебя нет галлюцинаций.
— Ты что, читаешь мои мысли?
— Я богиня, а твое лицо очень выразительно. — Деметра ткнула пальцем перед собой. В то же мгновение там возник золоченый стул. — Подойди ближе. Нам нужно о многом поговорить, а у меня мало времени.
Лина неуверенно поднялась. После пережитого она боялась, что начнет пошатываться и спотыкаться, но тело двигалось словно само по себе. Изящные ноги шагнули вперед, Лина грациозно опустилась на предложенный ей стул.
Деметра мягко произнесла, обращаясь к Эйрин:
— Ей нужно выпить вина.
Лина, вытаращив глаза, наблюдала, как седовласая Эйрин кивнула, повернулась — и исчезла. Через пару секунд она вернулась, неся кубок, похожий на тот, что был в руке Деметры, и хрустальную бутылку с золотистой жидкостью. Сначала Эйрин налила вина Деметре, потом наполнила кубок и подала его Лине.
Кованый металл был холодным, а вино просто ледяным и невероятно изысканным.
— Это вроде вино, а вроде и не совсем, — прошептала Лина. — Как будто пьешь солнечный свет.
— Это амброзия. Выпей еще. Она утешит тебя, — сказала Деметра.
Лина послушалась совета богини и поднесла к губам кубок с холодным напитком. Сделав глоток, она почувствовала, как все встало на свои места, в голове прояснилось, мысли стали удивительно спокойными.
Лина посмотрела в суровые глаза Деметры.
— Значит, я на Олимпе.
Деметра кивнула.
Лина снова посмотрела на незнакомое тело.
— Но это не я.
— Нет, ты теперь находишься в теле моей дочери, — просто ответила богиня.
Лина быстро глотнула еще амброзии. В теле ее дочери? Она перебрала в уме остатки тех вроде бы бесполезных знаний, которые сохранились еще со школьных лет. Дочь Деметры? Кто это? И тут в памяти всплыло имя.
— Персефона? — спросила Лина.
С этим именем было связано что-то еще, какой-то забытый миф,... но Лина не успела поймать ускользающую мысль.
— Да. Моя дочь — богиня Персефона, — серьезно кивнула Деметра.
— Но если я здесь, — Лина показала пальцем на себя, — то где тогда она?
Но холодок ужаса, пробежавший по телу, дал ответ еще до того, как Лина услышала голос богини, оформившей ее догадку в слова.
— Она заняла твое место, стала тобой.
— Но зачем? — едва выговорила Лина.
— Ты произнесла заклинание, попросила меня о помощи. Моя дочь выполнила эту просьбу.
— Твоя дочь? Но разве обмен твоей дочери на меня спасет мою пекарню? — Окончательно запутавшись, Лина изо всех сил старалась сохранить спокойствие.
— Глупое дитя! — рассердилась Эйрин. — Довольно вопросов! Разве может быть лучший способ спасти твою несчастную маленькую пекарню, чем дать ей благословение воплощенной весны?
Лина бросила на Эйрин сердитый взгляд. Да, она была смущена и вне себя, но она совсем не собиралась терпеть оскорбительные слова этой женщины.
— Во-первых, я не дитя. И не надо меня так называть. — В глазах Эйрин мелькнуло удивление. — Во-вторых, возможно, для тебя это и «несчастная маленькая пекарня», но ты говоришь о деле всей моей жизни и о средствах существования для моих служащих. Я имею полное право задавать вопросы и ожидать ответов на них.
— Да как ты смеешь... — зашипела Эйрин, однако Деметра коротким жестом заставила ее умолкнуть.
— Довольно! — холодно произнесла богиня, однако выражение ее лица оставалось открытым и задумчивым, когда она смотрела на Лину. — Да, ты имеешь на это право.
Эйрин фыркнула, и Деметра повернула голову к своей подруге.
— Каролина Франческа всего лишь демонстрирует зрелость и чувство ответственности.
Губы Эйрин сжались в тонкую линию, но она промолчала.
— Лина, — поправила богиню Лина, снова привлекая внимание Деметры к себе. — Друзья зовут меня Линой. — Брови Деметры приподнялись. — И для меня было бы честью, если бы и ты стала звать меня Линой, — продолжила Лина, задержав дыхание.
Может быть, она позволяет себе лишнее?
— Что ж, я буду звать тебя так, — произнесла Деметра.
— А ты должна называть ее великой богиней...
— Или Деметрой, — перебила богиня седовласую Эйрин, бросив на подругу веселый взгляд.
— Деметра, — тут же заговорила Лина, — прошу, объясни, зачем было менять местами меня и Персефону?
— Я услышала твое заклинание. Оно меня тронуло. Уже много веков никто в твоем мире не призывал меня со столь горячей надеждой. Я решила ответить тебе.
Свободной рукой Лина потерла лоб.
— Но зачем было менять местами твою дочь и меня? Разве ты не могла просто... ну, я не знаю... просто как-то вдохнуть новую жизнь в мой бизнес?
Деметра почти улыбнулась.
— Я и вдохнула. Я передала его моей дочери.
— Я совсем не хочу проявить неуважение, Деметра, но знает ли твоя дочь хоть что-то о пекарском деле?
— Моя дочь обладает мудростью богини. — Лицо Деметры застыло, а от тона ее голоса по коже у Лиины побежали мурашки. — И она — воплощенная весна. Она почтит твою пекарню, вдохнув в нее свежесть новой жизни. — Лицо богини смягчилось. — Не бойся, Лина. Даю тебе слово, что твой бизнес будет успешным, процветающим. И через шесть месяцев те деньги, которые ты задолжала налоговикам, вернутся в тройном размере.
— Через шесть месяцев? — Лину как будто ударили кулаком под ложечку. — Она будет на моем месте целых шесть месяцев? А мне что делать, пока она занимается моими делами?
Деметра, похоже, сначала обдумала ответ на этот вопрос.
— Есть небольшая работа, которую ты можешь сделать для меня. Для женщины столь зрелой и опытной это должно быть совсем нетрудно. — Деметра, глядя прямо в глаза Лине, повторила слова, что были сказаны во время ритуала: — «Я была бы рада твоей помощи и готова буду сделать для тебя, что смогу». Давай скажем так: ты отвечаешь мне услугой на услугу.
Итак, Лина предложила сделку. Богиня ее приняла. А Лина, как деловая женщина, всегда держала свое слово.
Лина осторожно кивнула.
— Хорошо. И что же я могу для тебя сделать?

Глава шестая

— Ты хочешь отправить меня прямиком в ад! — В голове Лины запульсировала боль.
— Не надо думать об этом в ограниченных терминах смертных, — пояснила Деметра. — Да, Гадес находится в Подземном мире, или Аиде. И это место, где души остаются навечно. Но в Подземном мире есть много разных областей, и большинство из них полны и красоты, и волшебства.
— А остальные области — ад! — возразила Лина. Она посмотрела на Эйрин, нетерпеливо следившую за ее разговором с Деметрой. Если бы у этой старой женщины были наручные часы, она бы, наверное, поглядывала на них каждую минуту. — Можно мне еще вина? Пожалуйста!
Эйрин хмыкнула, но наполнила кубок Лины.
Лина поспешно сделала большой глоток.
— Ты все еще не понимаешь, — терпеливо произнесла Деметра. — В Подземном мире нет никакого «ада». Там есть всего лишь разные уровни воздаяния и наказания.
— И там находятся умершие люди, — брякнула Лина.
Деметра грустно покачала головой.
— Души, Лина. Подземный мир наполнен душами.
— Ну и в чем же тут разница?
— Все вы, смертные, должны хорошенько понять эту разницу. Разве твоя собственная душа не ожила в теле моей дочери? И разве это сделало тебя одной из бесчисленных умерших? Или, как вы это называете, призраком? Нет, ты просто очутилась в другом месте. Именно это и произошло с теми, кто пребывает ныне в Подземном мире. Они тоже очутились в другом месте. Некоторые из них проведут вечность среди чудес Элизиума, поля блаженных; некоторые будут платить за свои грехи в Тартаре. Кому-то будет позволено испить воды из Леты, реки забвения, и родиться снова, в новом смертном теле. Какие-то души будут чахнуть возле Коцита, реки стенаний, не в силах преодолеть скорбь от потери смертного тела. А другие...
— Подожди! — вскрикнула Лина. — Ты меня окончательно запутала. Я ничего не знаю обо всех этих реках, уровнях ада... э-э... я хотела сказать, Подземного мира. Как, интересно, я смогу управиться с этими... этими... умершими, потерявшимися душами, если я даже не знаю, где им следует находиться или что им положено делать? Что-то мне кажется, ты не того выбрала для этой работенки.
Деметра лишь отмахнулась от ее сомнений.
— Во всем этом очень легко разобраться. Просто прислушивайся к голосу своего тела. В тебе осталось достаточно от Персефоны, чтобы преодолеть любые затруднения.
Лина продолжала сомневаться.
На этот раз уголки губ Деметры чуть приподнялись.
— Попробуй, дитя смертных. Прислушайся к себе.
Лина нахмурилась и сосредоточилась. Деметра сказала, что там, внизу, есть какие-то реки. Лина могла вспомнить только одну, о которой она слышала раньше. Стикс. И как только в мыслях Лины возникло это слово, в ее сознании, как будто в ответ на полузабытое, зазвучал шепот:
«Стикс — река ненависти. Не пей из нее, иначе плохо кончишь».
Лина от удивления раскрыла рот. Это не было похоже на то, как если бы в ее голове поселился какой-то другой человек; скорее можно было подумать, что Лина подсоединилась к некоему источнику информации, словно призрак энциклопедии спрятался где-то в глубине ее мозжечка. Лина улыбнулась при этой мысли, искоса поглядывая на богиню, слегка кивнувшую ей.
— А у Персефоны тоже будет такая способность, пока она находится в моем теле? Сможет она получать информацию от... не знаю, как это сказать... от моего эхо?
— Твое эхо... Блестящее сравнение! Да, у нее будут такие же способности. И хотя на это время она станет смертной, она не потеряется в твоем мире.
— А она действительно будет смертной в моем теле? — спросила Лина.
— Разумеется. Точно так же, как ты будешь богиней, пока твоя душа обитает в теле моей дочери.
Деметра сказала это как раз в тот момент, когда Лина делала очередной глоток вина; Лина подавилась амброзией, и божественное вино чуть не вылилось через нос.
— Я... я — богиня?
— Да, — ответила Деметра. — Все время, пока ты будешь находиться в теле Персефоны, ты будешь обладать ее силой.
— Силой? — глупо повторила Лина.
— Даже в твоем безмозглом мире люди должны бы знать, что богини обладают многими силами, — огрызнулась Эйрин.
— Merda! — разозлившись, выругалась Лина. С чего вдруг эта Эйрин так ее невзлюбила? — А можно сейчас сделать небольшой перерыв, а? Как бы тебе самой понравилось, если бы тебя внезапно вырвали из привычного мира и закинули в центр Талсы, в Оклахому, год эдак в две тысячи какой-нибудь после Рождества Христова? — Она посмотрела на Деметру и добавила: — Да еще заявили бы, что ты должна поработать шесть месяцев в таком месте, о каком ты читала только в волшебных сказках? Тут уж совсем не обязательно попадать в настоящий ад, и без того кажется, что ты туда провалилась.
Эйрин смущенно моргнула.
— Видишь, все это не так-то легко и просто, а? — Лина снова повернулась к Деметре. — И какие это силы?
— Персефона — богиня весны. Она несет с собой свет и жизнь, и она может поделиться своим даром, если пожелает, — ответила Деметра.
Глаза Лины широко распахнулись.
— Значит, ты отсылаешь меня вниз, в ад, и я смогу там воскрешать людей?
— Не людей. Персефона не может возвращать к жизни умерших смертных. Я делю свои владения с дочерью, так что она обладает властью над всем, что растет: над цветами и деревьями, пшеницей в полях и травой на лугах. Все растения откликаются на прикосновение Персефоны, — пояснила Деметра. — Еще она может создавать свет. Так что тебе незачем бояться, что Подземный мир окажется темным, безрадостным местом. Присутствие Персефоны пробуждает свет.
— Ладно, значит, я могу заставлять цветы расти и могу освещать все вокруг. А еще что?
— Все, что нужно, скрыто в тебе. Загляни глубоко в себя, и ты обнаружишь те силы, которые ищешь, — уклончиво ответила Деметра.
Лина посмотрела в глаза богини. Нет, ее не обманешь простой отговоркой. Что ж, значит, Деметра не хочет, чтобы Лина знала пределы сил, скрытых в ее новом теле.
— То есть мне придется разбираться во всем самой, — осторожно произнесла она.
— У тебя бойкий ум. Так что трудностей будет не очень много, — сказала Деметра.
— Тогда зачем мне оставаться здесь целых шесть месяцев? Не слишком ли это долго, если, как ты говоришь, у меня будет «не очень много трудностей», — усомнилась Лина.
— Эти шесть месяцев нужны для того, чтобы твоя пекарня окончательно расцвела. Но тебе не стоит беспокоиться из-за течения времени... для богов оно проходит совсем иначе. — Деметра неопределенно взмахнула рукой. — Шесть часов, шесть месяцев, шесть лет... никакой разницы! Просто сосредоточься на своей задаче, и все будет хорошо.
— И эта задача — навести порядок и оказать помощь Подземному миру?
Деметра кивнула.
— Да, там это необходимо.
— То есть я так понимаю, что прямо сейчас там какие-то неприятности?
— Смотри на все это как на моральный долг. — Деметра небрежно пожала плечами. — Подземный мир нуждается в прикосновении богини. Это место слишком долго было лишено женского влияния. Все очень просто. Позволь, чтобы умершие увидели тебя. Им необходимо поверить, что место их вечного пребывания не лишено заботы какой-то из богинь. А себя можешь рассматривать как некий символ женской силы и мудрости. Души смертных страстно желают любви и внимания кого-то из бессмертных матерей. От одного лишь твоего присутствия дело пойдет на лад.
Лина в очередной раз с силой потерла лоб. Что ждет ее там, внизу? Может быть, она увидит некое подобие того, что видела дома, — например, множество мужских духов-бездельников, которые ссорятся и непристойно выражаются, с азартом следя за какой-нибудь мифологической версией Большого Кубка, в то время как духи-женщины вынуждены готовить для них горы противной, насквозь пропитанной жиром еды?
Звучавший по-деловому голос Деметры ворвался в путаницу мыслей Лины.
— Взгляни на это как на большую пекарню, находящуюся в полном беспорядке из-за того, что ее владелица долго отсутствовала. Примени свои мудрость и опыт для того, чтобы расставить все по местам. И знай, что, делая это, ты получишь благосклонность богини.
— Деметра, времени мало. Она должна отправляться в путь, — настойчиво произнесла Эйрин.
— Ты права, как обычно, моя подруга. — Деметра улыбнулась Эйрин и встала, жестом приказав Лине следовать за ней. — Идем, я отведу тебя ко входу в Подземный мир.
— Уже? — задохнулась от ужаса Лина. — И это все инструкции, которые ты мне даешь?
— Но разве ты малый ребенок, который нуждается в том, чтобы его водили за ручку? — саркастически возразила Эйрин.
— А знаешь, если бы ты покрасила волосы и скрыла седину, твой взгляд на мир мог бы измениться к лучшему. Мне лично парикмахерская всегда помогает, — не осталась в долгу Лина.
Эйрин разинула рот, но тут же его закрыла. Молча Деметра постаралась скрыть вырвавшийся у нее смешок за нарочитым кашлем. Да, эта земная женщина явно обладала силой воли. Деметра еще раз слегка откашлялась, прежде чем обратиться к Лине.
— Я не оставлю тебя совсем уж без помощи. Тебя будет сопровождать душа недавно умершей женщины. Она проводит тебя к дворцу Гадеса и поможет найти ответ на те вопросы, на которые не ответит твой внутренний голос. — Говоря это, богиня быстро шагала через поросший пышной травой луг, и Лине пришлось поспешить, чтобы не отстать. — Но ты должна понимать, что не можешь позволить кому-либо заподозрить, что ты не настоящая Персефона.
— Что? Но как же я... — Лина умолкла.
— Это было бы оскорблением! — резко сказала Деметра. — Умершие заслуживают уважения, и нельзя допустить, чтобы они подумали, будто недостойны прикосновения истинной богини.
— Но я не настоящая богиня!
— Настоящая! — Деметра пристально посмотрела на Лину. — Я даровала тебе силы моей дочери. Ты должна верить, что ты — богиня, и вести себя соответственно. И помни, в твоем мире Персефона будет подчиняться таким же правилам. Никто не узнает, что она не настоящая Каролина Франческа Санторо. А теперь ты должна дать мне слово, что никогда не выдашь своего происхождения.
— Обещаю, что буду хранить секрет и не скажу, кто я на самом деле, — произнесла Лина после секундного колебания.
А что еще ей оставалось?
Деметра царственно склонила голову, принимая клятву Лины, и пошла дальше, повернув от луга к лесу.
Лина не успела толком подумать, во что же она вляпалась, — пришлось догонять удалявшуюся богиню.
Теперь они шли через рощу толстых старых деревьев. Легкий ветерок был все еще по-летнему теплым, но при его порывах с корявых ветвей дождем слетали листья, кружившие в воздухе ярким многоцветным калейдоскопом.
— Но здесь уже далеко не весна, — внезапно сказала Лина.
Деметра через плечо оглянулась на женщину, пребывавшую в теле ее дочери.
— Нет. Я ведь уже объяснила тебе, Каролина, что время здесь течет по-другому. Весна приходит к вам из этого мира, так же как осень и зима, и именно поэтому моя дочь должна была отправиться в твой мир, когда весна там только начинается.
Лина крепко сжала губы. Ну ладно, это хотя бы понятно. В Оклахоме весна действительно едва начиналась, когда Лина очутилась здесь, и теперь теплеть начнет быстрее, раз уж там появилась Персефона. Это напомнило Лине один древний миф...
И тут Лина остановилась как вкопанная.
Эйрин чуть не налетела на нее сзади.
— Тебе следует поспешить, — раздраженно сказала старая женщина. — У нас нет времени на...
Она внезапно замолчала, увидев выражение лица Лины. Деметра, ощутив возникшую за ее спиной тревогу, обернулась как раз в тот момент, когда Лина заговорила:
— Похищение Персефоны! — Лина скрестила руки на груди, вызывающе уставившись на богиню. — Я вспомнила этот миф. Гадес, властитель ада, похитил юную богиню Персефону. Он увез ее в Подземный мир и обманом вынудил остаться там, дав ей шесть кусочков какого-то фрукта... — Лина порылась в памяти, ища название предательского фрукта. — Ну да, шесть зернышек граната! Чтобы Персефона возвращалась в Подземный мир каждый год на шесть месяцев! Именно поэтому в Верхнем мире на шесть месяцев воцаряются осень и зима... потому что ее мать, то есть ты, Деметра, отказалась даровать рост и цветение до тех пор, пока Персефона не вернется!
Лина судорожно вздохнула, стараясь справиться с охватившим ее страхом. Она была зрелой, разумной женщиной средних лет, и она не собиралась покорно идти в ловушку.
— Ты просто меня подставляешь! Ты хочешь, чтобы я заняла место твоей дочери и чтобы изнасиловали меня вместо Персефоны!
Лина услышала позади испуганный вздох Эйрин, но, прежде чем успела сказать что-либо еще, Деметра приблизилась к ней с такой скоростью, что у Лины зарябило в глазах. Богиня крепко взяла Лину за плечи и твердо посмотрела ей в глаза.
— Ты не должна верить в эту ложь, Лина! — сказала Деметра.
— Но я об этом читала! Именно так все и происходило.
— Не здесь, Лина, не в этом мире. — Деметра чувствовала, как дрожит под ее руками тело ее дочери. И вложила во взгляд всю силу своей воли. Она должна была убедить свою смертную дочь в том, что говорит правду. — Я бы никогда не допустила, чтобы случилось нечто подобное. Ни с моей дочерью, ни с тобой.
— Но я это помню! Я читала, что было именно так! — упрямо повторила Лина.
— Истории об этом мире, которые ты могла прочесть, — всего лишь слабая тень истины. Смотри на них как на сказки, которые слишком долго пересказывали разные сплетники. Правда была искажена, таинство заменено простыми и понятными для вашего мира объяснениями. Рассуждай логически, дочь смертных. Ты действительно веришь в то, что я позволила бы кому бы то ни было похитить мою дочь?
Лина посмотрела в глаза богине. Богиня выглядела огромной и могучей. Ее сила ощущалась физически. Неожиданно Лина вспомнила свою маму, свою бабушку. И узнала в голосе Деметры тот же горячий, страстный тон, который присущ любой матери, готовой на все, лишь бы с ее дочерью не случилось ничего плохого. А у Деметры вдобавок к материнскому инстинкту была еще и огромная сила бессмертной.
— Ну, когда ты так говоришь, действительно кажется нелогичным, чтобы богиня позволила оскорбить и унизить свою дочь, — медленно произнесла Лина. — Но я-то на самом деле не Персефона!
Искренняя улыбка смягчила суровое лицо богини, и Лина отчетливо увидела огромную любовь Деметры к своей дочери.
— Сейчас ты заменяешь мне дочь. Ты говоришь ее губами; ты пребываешь в ее теле. И я не позволю, чтобы тебя обидели, дитя.
— И повелитель ада не захочет изнасиловать меня... или Персефону?
— Нет, Лина. Гадес — мрачный бог-отшельник. Он никогда не резвится с нимфами. У него нет супруги, он не проявляет амурных интересов к богиням... — Деметра хмыкнула, ее красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Никогда такого не было, насколько я помню. Он суров и занимается только делами Подземного мира. Его не интересуют ни любовь, ни жизнь. И всегда помни: ты находишься под моей защитой. И всем богам и богиням это известно. Никто, хоть смертный, хоть бессмертный, не посмеет нанести оскорбление моей дочери.
Слова Деметры обнадеживали. Богиня, стоявшая перед Линой, излучала силу и власть. И действительно было не похоже, чтобы она позволила хоть кому-то обидеть свою обожаемую дочь. Лина внимательно посмотрела в ясные, честные глаза Деметры и вдруг поняла, что полностью верит богине.
— А он знает, что ты посылаешь Персефону в его владения?
— Гадес будет только рад твоей помощи. Не стоит так тревожиться, все будет хорошо. — Деметра сильно сжала плечи Лины, прежде чем повернулась и пошла дальше по тропе между деревьями. Она нетерпеливым жестом поторопила Лину. — Тебе уже пора встретиться с твоей проводницей.
Но Лина все еще стояла на месте, и Деметра обернулась, вопросительно вскинув брови.
— Ты говоришь, что Гадес будет рад моей помощи, но это не значит, что ты уже сообщила ему о своих планах. — Лина отлично умела распознавать недомолвки. Она только что уволила служащего, который был просто специалистом в деле сокрытия фактов. — Другими словами, он понятия не имеет о том, что я собираюсь туда прийти, и даже не догадывается, что я намерена вмешиваться в дело управления его царством. Ведь так?
На лице Деметры ничего не отразилось.
— Ты достаточно опытна для того, чтобы понимать: не все может быть высказано прямо. Особенно когда имеешь дело с мужчинами.
— Да, ты права. Это мне очень даже понятно. А потому я прошу вот о чем. Мне бы хотелось, чтобы ты послала ему сообщение о том, что твоя дочь отправляется в Подземный мир... — Лина неопределенно помахала рукой. — Ну, на небольшие каникулы. В деловых отношениях всегда считается наилучшим поддерживать как можно более открытые связи между партнерами.
Деметра немного подумала над предложением Лины. Возможно, смертная права. Гадесу следует сообщить о Персефоне, даже если этот суровый бог и не соизволит оставить свои дела и лично ее поприветствовать. В конце концов, это просто вопрос вежливости: один бог должен сообщить другому, что намерен появиться в его владениях.
Богиня подняла руку и округлила губы, издавая мелодичные звуки, похожие на пение птицы. Прежде чем это чудесное щебетание затихло, послышался шум крыльев, и огромный черный ворон сделал над Деметрой круг, а потом плавно опустился на ее протянутую руку.
— Отнеси Гадесу весть о прибытии в Подземный мир моей дочери, — приказала Деметра птице. — Скажи ему, что богиня урожая будет признательна ему за гостеприимство и защиту богини весны, когда та посетит царство мертвых. — Деметра чуть встряхнула рукой, и ворон легко вспорхнул, подхваченный ветром, и исчез среди деревьев.
— Этого довольно, чтобы успокоить твое чувство ответственности? — спросила Деметра Лину.
— Да, спасибо, — ответила Лина и поспешила вслед за строгой богиней.
Тропа пошла в гору, деревья поредели. Богиня остановилась, ожидая, пока Лина и Эйрин ее догонят, но Лина уже не смотрела на Деметру. Она была захвачена видом, открывшимся перед ней.
— О! — Лина задохнулась, у нее даже слегка закружилась голова. — Я никогда не видела такого... такой...
— Это озеро Авернус — В голосе Эйрин Лина впервые не услышала оттенка сарказма. — По другую его сторону находится Неаполитанский залив.
— Как оно прекрасно! — выдохнула Лина, совершенно не находя слов, пригодных для описания вызывающей благоговение картины.
Озеро раскинулось перед ними как необъятное жидкое зеркало сапфирового цвета. Волшебные блики света танцевали на его поверхности, и стеклянная гладь сверкала весело и игриво. Озеро окружали заросли папоротника, придавая воде нежный зеленоватый оттенок. Вдали виднелся океан, и его более светлые, аквамариновые и бирюзовые тона создавали впечатление женственного дополнения к темным, окруженным землей водам озера.
— Ты еще лишь начинаешь познавать чудеса этого мира, Лина, — сказала Деметра.

Глава седьмая

Богиня уверенно двинулась вперед, к узкой тропинке, которая, похоже, обегала озеро кругом. Деметра повернула направо; тропинка привела их прямиком к зеву туннеля, уходившего вглубь большого нагромождения голых камней неподалеку от берега озера. Когда они приблизились к туннелю, Лина увидела, что его каменные стены были выровнены и расписаны удивительными фресками, изображавшими богов и богинь; бессмертные пировали, смеялись и занимались любовью. Но далее фрески тонули в темноте туннеля.
У Лины вдруг пересохло во рту. Тьма впереди была как в могиле.
Однако Деметра не замедлила шага. Она решительно вошла в туннель. А когда Лина задержалась у входа, богиня резко заговорила с ней:
— Ну что ты? Ты тоже должна сюда войти. Как иначе нам осветить дорогу?
— Осветить? — повторила Лина, понимая, что выглядит полной идиоткой.
Эйрин за ее спиной вздохнула:
— Ты же богиня весны! Используй свою силу.
Лина сдвинула брови к переносице.
— Прислушайся к себе, Персефона! — Деметра выразительно произнесла имя своей дочери. — Твое тело все знает.
Стараясь не обращать внимания на растерянность и недоумение, Лина сосредоточилась. Свет. Если она может творить свет, то как ей это сделать? Думай, приказала она себе. У нее возникла некая смутная идея. Лина поднесла руку к глазам. Рука была просто чудесной. Кожа цвета свежих сливок, гладкая, безупречная... не то что ее собственная, рука женщины сорока с чем-то там лет. Если она способна творить свет, то ей, наверное, следует делать это так же, как она делала многие важные вещи в своей жизни, то есть руками, И внезапно она поняла. Она повернула руку ладонью вверх и послала этой ладони самую простую мысль:
«Мне нужен свет, пожалуйста».
В то же мгновение что-то щелкнуло — из ее ладони выскочил маленький, ослепительно яркий шарик. И завис в дюйме над рукой. Невероятно довольная собой, Лина улыбнулась, посмотрев в глаза Деметры.
— Значит, вот как я могу творить свет!
— Неплохо получилось, Персефона, — одобрительно произнесла Деметра.
И кивком головы указала на казавшийся бесконечным туннель.
Расправив плечи, Лина шагнула вперед; огненный шарик остался висеть в воздухе позади.
— Ты должна приказать ему держаться рядом с тобой, — сказала Деметра.
Богиня стояла на границе тьмы, так что Лина не могла бы утверждать с уверенностью, но ей показалось, что Деметра смеется.
— А... Эй, иди ко мне! Держись рядышком! — сказала Лина шарику света. Тот мгновенно рванулся вперед, чуть не врезавшись в голову Лины. Она отшатнулась, прищурившись от яркого света. — Радом, а не на мне! — прошептала она сверкающему малышу, и тот устроился в воздухе над ее плечом. — Немножко повыше, ты меня слепишь!
Шарик поднялся на несколько дюймов.
— Вот, правильно. То, что надо. — Шарик как будто задрожал от удовольствия, услышав похвалу, и Лина усмехнулась. — Ну, мы готовы, — сказала она Деметре.
Все трое пошли вперед, но на этот раз Лина и ее шарик света указывали дорогу. Туннель был просторным, уклон вниз — плавным, а стены вокруг почти не менялись. Яркие многоцветные фрески все так же выплывали навстречу в едва освещенном пространстве, и веселые, бодрые картины выглядели слишком уж несовместимыми с окружавшей их глубокой темнотой. Лина уже собиралась спросить Деметру, кто написал все эти сцены, когда туннель вдруг оборвался и осталась лишь бесконечная тьма. Прямо впереди из черноты возникла роща каких-то деревьев. Лина уставилась на них во все глаза.
— Призрачные деревья, — благоговейно прошептала она.
Так вот как они выглядят... Хотя ветви были крепкими и сплошь покрыты листвой, которая вроде бы казалась живой и здоровой, все было белым: белые стволы, ветви, листья... белые, как молоко. Лина не могла отвести от них взгляда. Красота была неземной и хрупкой, она взывала к чувствам Лины на самом глубоком, первобытном уровне.
— Вот за этой рощей ты и найдешь вход в Подземный мир, — сказала Деметра и, повысив голос, позвала: — Эвридика, выйди к нам!
Внутри у Лины похолодело. Она ведь сейчас должна была впервые встретиться с кем-то из мертвых! Нет! Она не должна думать о них как о мертвых, от этого просто мурашки ползут по коже. Ей необходимо помнить слова Деметры — это всего лишь души, очутившиеся в другом месте точно так же, как она сама.
За деревьями что-то мелькнуло, и Лина заставила себя дышать ровнее, наблюдая за смутно видимой стройной фигурой. Лина неосознанно наматывала на палец прядь волос, стараясь получше рассмотреть того, кто шел через рощу, но видела лишь нечто размытое — вроде бы длинные волосы и прозрачное одеяние. Но вот наконец Эвридика шагнула в круг света от огненного шарика, и Лина тут же почувствовала, как напряжение отпускает. Она облегченно вздохнула. Перед ней стоял вовсе не бродячий призрак и не зомби, как в фильме «Рассвет мертвецов». Это была просто бледная девушка, казавшаяся очень напуганной. Если бы Лина в свое время родила ребенка, он был бы сейчас примерно такого же возраста — лет восемнадцати или девятнадцати.
Девушка робко приблизилась к Деметре и низко поклонилась. И только теперь Лина заметила, что тело Эвридики совсем не такое материальное, как ей показалось сначала. Лина увидела, что на самом деле свет проходит сквозь стройное тело и шелковое одеяние, похожее на тогу. Нет, девушка не была в буквальном смысле тенью или призраком; она больше походила на незаконченный рисунок акварелью, внезапно оживший. Лину охватило чисто материнское сострадание к девочке. Она была так молода... Что же с ней случилось?
— Великая богиня, я ожидала твоего прихода, как ты и приказала. — Голос Эвридики был мелодичным и нежным.
— Ты правильно поступила, дитя. И я хочу, чтобы ты сделала еще кое-что. Я прошу тебя послужить проводницей для моей дочери; она желает посетить Подземный мир, — сказала Деметра.
— Я рада услужить тебе во всем, Деметра, — ответила Эвридика. Она повернулась к Лине и почтительно склонила голову. — Для меня большая честь, что богиня весны пойдет вместе со мной к Элизиуму.
— Спасибо, что готова помочь мне, Эвридика, — поблагодарила девушку Лина, тепло улыбнувшись. — Мне никогда не приходилось бывать в ад... — Она вовремя поймала себя за язык и проглотила окончание слова, надеясь, что девушка не заметит оговорку. — Во владениях Гадеса.
— Мне тоже, богиня.
В голосе Эвридики звучала печаль, и Лине захотелось дать себе по лбу за бесчувственное замечание, но прежде чем она успела принести извинения, Деметра заговорила с Эвридикой.
— Хотя ты сама еще не познакомилась с чудесами Элизиума, твоя душа знает дорогу и стремится привести тебя к твоей вневременной цели. А поскольку тебя будет вести твоя душа, ты сможешь и мою дочь отвести к нужному месту, и я поручаю ее твоей заботе, — мягко, по-матерински произнесла Деметра.
Эвридика склонила голову, смущенная доверием богини. А Деметра уже повернулась к Лине.
— Здесь я должна расстаться с тобой, Персефона. — Деметра обняла ее, и Лину окутал роскошный летний аромат зрелого зерна и волнующихся на ветру пшеничных полей. — Пусть твое недолгое пребывание в Подземном мире принесет весну во владения Гадеса и утешит тех, кто страдает без богини в здешних краях. Желаю тебе удачи, дочь моя, и будь благословенна!
Деметра нежно поцеловала Лину в лоб и повернулась, чтобы уйти.
— Стой, стой... погоди! — вскрикнула Лина.
Что, неужели богиня уже бросает ее? Прямо сейчас, вот так просто?
Деметра оглянулась через плечо.
— Прислушивайся к себе, Персефона. Внутренний голос не подведет тебя.
Лина шагнула к богине и тихо спросила:
— А что, если мне понадобится более основательная помощь?
— Доверяй себе. Поищи в собственных внутренних знаниях, а также воспользуйся и другим своим опытом, — многозначительно произнесла Деметра. — Твоя жизнь отлично подготовила тебя к подобному делу.
Лина зашептала так, чтобы ее могла услышать только Деметра:
— Но как мне позвать тебя, если что-то пойдет не так, если я с чем-то не смогу справиться?
Деметра задумчиво посмотрела на нее, потом кивнула.
— Пожалуй, так будет лучше. — Она показала на туннель, через который они пришли к призрачной роще. — Вон там, у входа, я оставлю для тебя свой оракул. Тебе нужно будет только заглянуть в него, чтобы увидеть меня.
— А я точно смогу добраться сюда?
— Ты — дочь богини урожая. Просто посмотри вверх — и ноги сами понесут тебя в сторону дома, — сердито и язвительно, как всегда, сказала Эйрин. Но потом она посмотрела в ясные глаза Лины и почувствовала, что невольно смягчается. В конце концов, эту женщину вселили в тело Персефоны против ее воли. — Верь в себя, девочка. В тебе скрыта сила.
Лина была немало удивлена и неожиданной мягкостью старой женщины, и ее улыбкой.
— Я буду это помнить, Эйрин. Спасибо, — сказала она.
Деметра еще раз поцеловала ее в лоб.
— Да пребудут с тобой радость и магия, дочка! Теперь уже богиня повернулась к выходу с такой решимостью, что Лина поняла: нет смысла пытаться удержать ее... но сердце бешено колотилось от мысли о том, что ждет ее впереди. Лина наблюдала, как тьма поглотила двух женщин, и только успела подумать, не следует ли ей послать немного своего света, чтобы помочь Деметре и Эйрин выбраться на поверхность, как скипетр богини вспыхнул сияющим золотым светом летнего дня.
— И ей была нужна я, чтобы освещать дорогу? — пробормотала Лина. — Вряд ли.
— Прошу прощения, богиня, но мы должны идти.
Лина повернулась к Эвридике. Девушка беспокойно перебирала край полупрозрачного одеяния. Она робко, виновато улыбнулась Лине.
— Я просто обязана продолжать путь. Моя душа говорит, что уже и так ждала слишком долго.
— О! Да, конечно, — ответила Лина, устыдившись собственной нерешительности. Она тут стоит, сердясь из-за того, что Деметра оставила ее одну, требуя выполнить некую работу, якобы не представлявшую особых трудностей, а маленькая умершая Эвридика была... ну да, она была мертва. Бедное дитя. — Я готова. Идем. Лина последовала за Эвридикой, стараясь держаться поближе к ней. Маленький шарик света окутывал их мягким, чистым сиянием, а когда свет падал на деревья, ветви и листья вспыхивали искрами, как драгоценные камни.
— Как это прекрасно, — тихо сказала Лина.
— Думаю, это твой свет создает красоту, богиня, — ответила Эвридика застенчиво, как маленький ребенок.
— Ну, не знаю. Могу поспорить, они всегда были прекрасными. — Как только Лина произнесла эти слова, ветви затрепетали, словно отвечая на похвалу, и в листве загорелось еще больше искр. Лина улыбнулась своей проводнице и показала на бриллиантовый лес. — Они ведь здесь росли задолго до того, как я появилась. Мой свет всего лишь помог им проявить себя, показать, каковы они на самом деле.
— Прости меня, богиня. Я не должна была говорить без позволения.
Лина отвела наконец взгляд от сверкающей листвы. Эвридика склонила голову, как будто ожидала какого-то наказания.
— Ты и не говорила без позволения. Ты просто высказала свою мысль. Мне бы хотелось, чтобы ты держалась со мной проще. Если честно, я уже так скучаю по своей... — Лина замялась. Она чуть не брякнула «по своей жизни», или «по своей хлебопекарне», или «по своему миру?».., — матери, — выкрутилась наконец она. — И мне очень приятно будет просто поговорить, чтобы отвлечься.
— Я тоже скучаю по своей маме, — прошептала Эвридика.
— Мне очень жаль. Я не хотела напоминать тебе... — Лина снова замолчала, не зная, что сказать.
— Ну, не все так ужасно, богиня, — поспешила ответить Эвридика. — Я умерла совсем недавно, но уже начинаю кое-что понимать.
Девушка замолчала, и Лина подбодрила ее, желая услышать больше:
— Продолжай, мне хочется знать, что именно ты понимаешь.
— Все страдания мира живых остались позади. Ну да, я скучаю по маме и по... по другим тоже, но я теперь понимаю, что со временем опять встречусь с ними. Я ведь, в конце концов, осталась самой собой. — Эвридика подняла руки, и свет огненного шарика Лины легко просочился сквозь них. — Мое тело изменилось, но ум и сердце остались прежними. Я теперь вижу: страх смерти куда хуже, чем сама смерть, — закончил призрак юной девы.
Лина улыбнулась Эвридике.
— Ты очень мудра.
— Ох, нет! — возразила Эвридика, мотнув головой; волосы взметнулись прозрачной дымкой. — Если бы я действительно была мудрой, я бы не совершила столько ошибок.
Прежде чем Лина успела задать следующий вопрос, они вышли из рощи белых деревьев и очутились перед гигантскими воротами из слоновой кости. За воротами Лина увидела гладкую черную дорогу, убегавшую в первобытную тьму.
— Мы должны войти и дальше двигаться по дороге, — сказала Эвридика. — Она приведет нас к Харону.
Лине не пришлось искать ответа в знаниях Персефоны; она и так сразу вспомнила имя перевозчика Подземного мира. Лина кивнула Эвридике и протянула руку, чтобы толкнуть ворота, — но тут преграда из слоновой кости резко сдвинулась, уходя от прикосновения. Раздался громкий гул, тьма раскололась — из ворот хлынул поток тумана, охватив Лину холодом. От тумана исходили волны страха. Послышались странные звуки, какие бывают только в ночных кошмарах; она сразу вспомнила все дурные сны, какие только видела в своей жизни. Первым ее желанием было зажать покрепче уши и с визгом броситься бежать — но спокойствие богини, таившееся в ней, удержало Лину на месте и в ее испуганном сознании зазвучал тихий голос:
«Это всего лишь ложные видения, безвредный туман воспоминаний о былых ночных кошмарах. Ты богиня; тебе они не страшны. Прикажи им удалиться — и они повинуются».
Лина заставила себя выпрямиться во весь рост и встряхнулась, как кошка, выскочившая из ненавистной воды.
— Убирайтесь, дурные сны! — приказала она и облегченно вздохнула: туман растаял, не оставив ни малейшего следа.
— Ты заставила их уйти! О, спасибо тебе, богиня!
Эвридика придвинулась поближе к Лине, почти касаясь мнимой Персефоны. Лина увидела нескрываемый страх в светлых глазах девушки.
— Они и не могли причинить тебе зла, Эвридика. Это был просто туман воспоминаний о ночных кошмарах, — постаралась успокоить девушку Лина. — Неприятно, согласна, но никакой опасности.
— Всегда терпеть не могла кошмары, — сказала Эвридика, испуганно оглядываясь по сторонам.
— Милая, никто их не любит. Потому-то их и называют дурными снами. Просто забудь о них, они уже в прошлом. — Ворота оставались открытыми, и Лина показала на темную дорогу. — Ты вроде бы сказала, что мы должны идти по ней?
— Да, богиня.
— Ну что ж, идем.
Лина шагнула через ворота на дорогу, а Эвридика пошла за ней, по-прежнему держась как можно ближе. Сквозь мягкие подошвы кожаных сандалий, что украшали изящные ножки Персефоны, дорога казалась холодной и твердой. Лина наклонилась и потрогала ее.
— Мрамор, — пробормотала она. — Выглядит так, словно вытесано из цельной глыбы. — Она улыбнулась Эвридике. — Это, конечно, не дорога из желтого кирпича, но идти по ней легко.
— Богиня? — недоуменно произнесла Эвридика.
— О, это просто... ну, просто так говорят. Это означает, что нам не сбиться с пути. — Лина пошла дальше, Эвридика шагала рядом, а шарик яркого света плыл в воздухе между ними. — И мне было бы куда приятнее, если бы ты называла меня просто по имени.
— Но ты богиня, — возразила Эвридика, потрясенная предложением Лины.
— Да, и у меня есть имя. В любом случае «богиня» звучит слишком сухо и официально. В конце концов, я же богиня весны, а весна отвергает все сухое и формальное. — Лина, говоря, прислушивалась к себе, и ей показалось, что эхо Персефоны было довольно сказанным.
Неожиданно Лина задумалась о девушке, чье тело заняла. Какая она? Лина окинула себя взглядом. В том, что Персефона прекрасна, сомневаться не приходилось. Но была ли она высокомерной и самовлюбленной? Или она была доброжелательной богиней, хорошо относившейся к другим?
— Но для меня это большая честь — называть тебя Персефоной.
Голос Эвридики прервал размышления Лины, но она ободряюще улыбнулась девушке.
— Все отлично!
По крайней мере, это было начало. Дальше они шагали в дружеском молчании, и Лина внимательно рассматривала окрестности. Она уже начала различать оттенки в окружающей черноте. На первый взгляд казалось, что все вокруг погружено в глубокую тьму беззвездной ночи, но когда глаза Лины немного попривыкли, она увидела какие-то тени. Пространство по обе стороны дороги напомнило Лине темные торфяники, она даже вроде бы разглядела перистые очертания серых папоротников и пучки густой травы, качавшиеся в неподвижном воздухе.
Потом во тьме возник чей-то силуэт... Лина сосредоточилась, вглядываясь. Это оказался согбенный старик. Он, сильно хромая, делал шаг вперед, к дороге, но следующий его шаг был назад... потом опять вперед... Его слезящиеся глаза уставились на Лину невидящим взглядом. Лина едва успела подумать, не может ли она чем-то помочь ему, как из тьмы возникла другая тень. На этот раз женская. Женщина выглядела примерно на возраст Лины, она сидела на корточках в темной траве, съежившись от ужаса, как будто на нее кто-то нападал. Первым порывом Лины было подойти к женщине и помочь ей, но тут зазвучало эхо Персефоны:
«Ты не можешь им помочь. Это воплощенные Старость и Страх. Оглянись вокруг. Здесь все собрались — Горе, Тревога, Голод, Болезнь и Агония».
И Лина действительно увидела призрачные фигуры, проявившиеся рядом с двумя первыми. Все они были несчастными и ужасающими. От их вида в животе у Лины все сжалось.
«Они — естественная часть существования смертных. Им невозможно помочь. Их можно только преодолеть. Не задерживайся здесь».
Лина только теперь заметила, что почти остановилась, а Эвридика со страхом оглядывается по сторонам.
— Думаю, нам надо поспешить. У тебя свидание с вечностью, а я ненавижу всякие опоздания. Думаю, опаздывать невежливо, — беспечным тоном произнесла Лина и прибавила шагу так, что Эвридике пришлось чуть ли не бежать трусцой, чтобы не отстать.
Лина слышала, как Горе стенало позади них, и вздрогнула, но решила не оглядываться. Она сосредоточилась на нескольких едва заметно светившихся фигурах, что маячили в воздухе над дорогой впереди. Хотя Лина и не могла видеть их отчетливо, она не ощущала никакой опасности или враждебности, да и внутренний голос молчал, что Лина расценила как добрый знак.
— Интересно, кто это там? — спросила Лина, стараясь вовлечь в разговор молчаливую девушку, идущую рядом.
— Думаю, они такие же, как я, — ответила Эвридика, медленно выговаривая слова.
Лина постаралась подавить трепет беспокойства, охвативший ее. В конце концов, она ведь была в мире умерших. Неужели она надеялась, что не встретится здесь с мертвыми людьми? С тем же успехом можно предположить, что в хлебопекарне не найдется дрожжей, строго напомнила себе Лина.
— Ну что ж, значит, мы идем в правильном направлении, — улыбнулась она Эвридике.
— Ты и так знала, что мы не ошиблись, — с очень робкой улыбкой ответила Эвридика.
— Это лишь потому, что у меня отличная проводница, — сказала Лина, и Эвридика улыбнулась чуть шире; бледные щеки девушки едва заметно порозовели от удовольствия.
Лина все еще радовалась улыбке юного призрака, когда они обогнали первую тень.
Это была молодая женщина, и снова Лина подумала, что она годится ей в дочери. Дух нес какой-то узел, крепко прижимая к груди, но Лина сразу поняла по очертаниям, что это младенец. Пустой взгляд женщины скользнул по Эвридике, но выражение лица умершей при этом не изменилось; однако стоило ей заметить Лину, как полупрозрачные глаза округлились, а лицо внезапно оживилось.
— Неужели это действительно сама богиня весны идет среди мертвых? — Голос девушки переполняли чувства.
Лина, заколебавшись лишь на мгновение, ответила:
— Да, я Персефона.
— Ох! — Недавно умершая женщина прижала ко рту бестелесную руку, словно желая сдержать эмоции. Потом она глубоко, взволнованно вздохнула и сказала: — Значит, этот темный путь не так уж и безнадежен. Да, если мы идем по нему вместе с богиней!
Краем глаза Лина заметила, что Эвридика улыбается и кивает. Негромкий шепот пробежал мягкой волной по толпе слегка светящихся призраков, вдруг окружившей их:
— Персефона!..
— Это сама богиня весны!
— Она пришла, чтобы осветить наш страшный путь!
Один за другим призраки поворачивались к Лине. Духи здесь были самых разнообразных возрастов, от глубоких старцев, сгорбившихся под грузом лет, до подростков и совсем малышей, шнырявших между тенями старших с обычной для юности энергией. На некоторых из призрачных тел видны были раны, нанесенные мечом и окрасившие бледные тела алым. Некоторые, как Эвридика и юная мать, не имели видимых причин смерти; но в глазах у всех было одинаковое выражение восхищения и вновь вспыхнувшей надежды. Надежды, родившейся при виде Персефоны.
Лина и сама удивилась собственной реакции на внезапное появление целой толпы духов умерших. Она ничуть не испугалась. Она даже вполне могла выносить вид ужасающих ран, если, конечно, не смотрела на них слишком долго, а сосредотачивалась на глазах призраков. Там она видела свет, вспыхивавший в каждой душе, когда она улыбалась и приветствовала их, надеясь, что выражает достаточно заботы и ласки.
По мере того как Лина и Эвридика шли дальше по темной дороге, количество окружавших их духов все росло. Лина видела теперь, что Деметра ничуть не преувеличивала. Души умерших действительно нуждались в ней. Для них ее появление было подобно дождю в сожженной солнцем пустыне. Иссушенные жаждой, они пили ее улыбку и приветствия. Вокруг шептались бесчисленные голоса, произнося слова на незнакомых Лине языках, но она их понимала. Чувствуя себя немножко подавленной, Лина постаралась не думать о том, как много душ окружает ее. Рассматривай их по одному, снова и снова повторяла она себе. Смотри на них как на нетерпеливых посетителей кондитерской, а не как на бесчисленное множество мертвых.
Как будто ощутив растущую неуверенность спутницы, Эвридика приблизилась к ней почти вплотную, чтобы поддержать богиню.
— Нам уже недалеко осталось, — прошептала Эвридика на ухо Лине. — Я вижу там, впереди... это, должно быть, лодка Харона, и он переправит нас через озеро, к дороге, что ведет к полям Элизиума. В дальней стороне этих полей — дворец Гадеса. Нам осталось пройти не больше, чем мы уже прошли.
Лина еще не закончила благодарить Эвридику за воодушевляющую информацию, как дорога перед ними внезапно содрогнулась, мрамор треснул с оглушающим шумом и в земле образовалась дыра, похожая на разинутую пасть гиганта. Души умерших рассыпались с визгом, и перед мрачной пропастью остались только Лина и Эвридика.

Глава восьмая

— Черт побери! Черт побери! Черт побери! — закричала Лина, настолько потрясенная, что забыла перейти на итальянский язык.
Ведь земля разверзлась прямо перед ней!
Она замахала руками, чтобы не свалиться, потом схватила Эвридику за холодную полупрозрачную руку и попятилась назад, увлекая девушку за собой. Она успела отступить всего лишь на пару футов, когда из провала вырвались четыре эбеново-черных коня. Фыркая огнем, они, огромные и устрашающие, надвигались на Лину и Эвридику.
— Богиня, помоги! — взвизгнула Эвридика.
Полный беспредельного ужаса голос девушки вывел Лину из оцепенения. Она отпустила маленькую бледную ладонь Эвридики и шагнула навстречу коням. Коренной жеребец оглушительно заржал, прижав уши к огромной голове. Но это ведь была не первая лошадь, к которой Лина так близко подошла в своей жизни.
Мысленно скрестив пальцы на счастье и надеясь, что ее дар не остался в прежнем теле, Лина заговорила негромко, ласково, протянув руку к пугающей морде коня:
— Эй, привет! До чего же ты симпатичный парень!
Конь сбился с шага и еще раз фыркнул небольшим огоньком. Он насторожил уши, как будто хотел как следует расслышать то, что говорила Лина.
Лина улыбнулась. Ясно, дар общения с животными принадлежал ее душе, а не телу. Она облегченно вздохнула. Неважно, как велики эти животные, это все равно просто лошади, и, как все прочие звери, они сразу прониклись к ней обожанием. Лина пощелкала языком и погладила бархатную морду великолепного животного.
— Да уж, ты очень крупный парнишка, — добродушно сказала она.
— Кто осмелился потревожить души умерших и коснуться ужасных скакунов Гадеса?
Этот вопрос прозвучал как удар хлыста, и Лина, резко отдернув руку от гладкой лошадиной морды, виновато посмотрела вверх, туда, откуда донесся голос.
И тут же судорожно сглотнула. Ну что же она за дура! Настолько увлеклась лошадьми, что даже и не подумала глянуть за их спины!
В сверкающей колеснице, серебристой, цвета лунных лучей, стоял мужчина, державший в одной руке огромное копье с двумя зубцами, а в другой — кожаные поводья. Его массивное тело от шеи до лодыжек было укутано в ткань цвета ночи. Маленький огонек Лины освещал складки плаща — там, куда падал свет, плащ переливался темными оттенками пурпура и королевской синевы. Длинные волосы мужчины были связаны сзади в хвост. Волосы тоже были черными и блестящими. Взгляд Лины добрался наконец до лица мужчины. Это было темное и необычное лицо; в цвете кожи смешивались золото и бронза, что придавало мужчине вид статуи, решившей сойти со своего пьедестала. Высокие красивые скулы, безупречно очерченный подбородок, ястребиный нос... Мужчина смотрел на Лину сверкающими глазами. Он был суров, и разгневан, и... великолепен.
Бог ты мой, подумала Лина, он похож на античного Бэтмена... только без маски и бэтмобиля.
— Прошу прощения, — проговорила Лина. — Я... я совсем не хотела кого-либо тревожить. Умершие просто были... ну... рады видеть меня, вот и...
Один из «ужасных скакунов», раздраженный тем, что на него перестали обращать внимание, наклонился к Лине и дыхнул ей в лицо, заслонив мужчину. Лина снова пощелкала языком, успокаивая животное, и погладила подсунутую ей морду.
— Ты снова осмелилась коснуться ужасного скакуна! — Но на этот раз голос мужчины прозвучал скорее растерянно, нежели гневно.
Лине пришлось отодвинуть голову коня в сторону, чтобы взглянуть на мужчину поверх конской шеи.
— Ну, видимо, он не знает, что он ужасный. — Лина ласково улыбнулась животному, и конь тут же мягко ухватил ее губами за плечо. Три других коня тоже потянулись к Лине мордами. — Впрочем, это не совсем правда. Дело в том, что у меня просто дар общения с животными. Я им нравлюсь. И даже очень. — Лина протянула руку к другой морде и погладила ее. — Так что я уверена: они по-прежнему все те же ужасные скакуны.
И только теперь Лина сообразила, что было сказано еще кое-что: «Ужасные скакуны Гадеса». Лина вытянула шею, чтобы выглянуть из-за ближайшей лошади. Merda! Так значит, вот этот Бэтмен и есть Гадес?! Лина закрыла глаза и сосчитала до трех, потом глубоко вздохнула и отступила от лошадей.
— Прошу прощения, с моей стороны было очень невежливо не представиться сразу. Я Персефона, дочь Деметры. Думаю, она послала весть о том, что я собираюсь сюда с визитом. — Мужчина удивился, но промолчал. Лина поспешила продолжить: — Я совсем не хотела тревожить умерших. И приношу извинения, если сделала что-то такое, чего делать не следовало. — Бог по-прежнему хранил молчание. Лина заволновалась. — Должно быть, ты — Гадес. Надеюсь, я не явилась в какое-то совсем уж неподходящее время.
— Я узнал тебя, богиня, — заговорил наконец Гадес. — И я получил весть о твоем прибытии.
Лина вздрогнула. Он ее узнал? Она совершенно не ожидала, что Гадес может знать Персефону. Деметра не говорила, что они знакомы.
— Ты никому не помешала. Просто бессмертные обычно не посещают Подземный мир. И души умерших не привыкли к присутствию других богов, — ледяным тоном произнес Гадес.
Лина неловко поежилась под суровым взглядом Гадеса, но попыталась улыбнуться.
— Это придумала моя мать, — сказала она и тут же пожалела о своих словах. Как-то это прозвучало... по-детски. И она быстро добавила: — И я решила, что было бы просто чудесно заглянуть сюда.
Гадес приподнял темную бровь, точно так же, как сделал бы Бэтмен.
— Деметра говорила мне, что Подземный мир полон чудес и красоты, — не покривив душой, сказала Лина. — И мне захотелось все это увидеть собственными глазами.
— Да, в моих владениях много чудес, хотя бессмертные наверху никогда их не замечали, — медленно произнес Гадес.
— Так ты не против, что я заглянула в гости?
Гадес впился в нее темным непроницаемым взглядом. Но прежде чем он успел ответить, ближайший к Лине жеребец неожиданно прижал уши и, заржав, угрожающе оскалил зубы, кося глазом на маленькую бледную фигурку, молча подошедшую к Лине.
Испуганно вскрикнув, Эвридика отшатнулась. Лина шагнула наперерез жеребцу, не давая огромному животному броситься на девушку.
Уперев руки в бока, она принялась бранить огромного зверя:
— Ты что это вздумал такое! Эвридика просто подошла ко мне! Она ничего плохого не сделала! Мне стыдно за тебя. Вы вчетвером и так уже перепугали все несчастные души. Я думала, ты лучше соображаешь!
Огорченный жеребец опустил голову и моргнул большим грустным глазом.
Гадес недоверчиво наблюдал, как юная богиня делает выговор коню. Что она сотворила с его жеребцами? Может быть, зачаровала их? Гадес посмотрел на трех других коней; все они повесили головы и влюбленно поглядывали на Персефону. Какой же магией обладает эта богиня весны? Он до сих пор лишь несколько раз мельком видел ее, в те редкие моменты, когда выбирался на поверхность. И обращал на эту прекрасную, но легкомысленную, любящую повеселиться юную богиню внимания ничуть не больше, чем на других бессмертных. Но женщина, стоявшая перед ним сейчас, выглядела спокойной и держалась как вполне зрелая особа. И она очаровала его коней. Гадес недоуменно покачал головой. Что за странное чувство пробудила в нем богиня? Любопытство? Прошла целая вечность с тех пор, как его сумело хотя бы слегка удивить другое живое существо. Как интересно... одна только мысль о том, что богиня весны показалась ему интересной, вызвала у Гадеса желание расхохотаться вслух.
— Я рад видеть тебя в Подземном мире, Персефона, — сказал Гадес.
Лина удивленно посмотрела на него. Голос бога изменился, как и мрачное выражение лица. Он смотрел на нее так пристально, что, казалось, его взгляд можно было ощутить физически. И этот взгляд уже не был отстраненным и непроницаемым; глаза бога блестели... Лина могла бы поклясться, что они сверкают любопытством, и если бы она не знала, что перед ней бог Подземного мира, она сказала бы, что в них светится еще и юмор.
Точно, это был Бэтмен, и весьма сексуальный Бэтмен, в один из тех прекрасных моментов, когда за ним не гоняется Джокер... и чертовски мужественный, просто излучающий силу. Краткое описание Гадеса, данное Деметрой, ничуть не подготовило Лину к реальной встрече с богом Подземного мира.
— Спасибо тебе, Гадес. Я рада твоему гостеприимству, — ответила Лина.
— Что ж, идем. Я покажу тебе мой дворец. — Гадес широким жестом указал на свободное место рядом с собой в колеснице.
Лина посмотрела на коней.
— Я лучше сначала закончу с ними.
Гадес молча наблюдал, как без колебаний и страха богиня шагнула к коням. Странный маленький шарик света поплыл за ней, и черные, гладкие лошадиные шкуры заблестели, а вокруг богини образовался светлый ореол. Ее лицо было отчетливо видно — она по-девчоночьи хихикала, по очереди гладя каждого из коней. Куда подевалась та взбалмошная, самовлюбленная богиня весны, которую он когда-то видел? Эта Персефона — со сдержанными манерами, любящая лошадей — оказалась совсем не той богиней, которую он ожидал встретить.
— Ну, вы все отличные ребята! Не грустите. Я на вас не сержусь.
Гадес все еще не мог поверить, что его бешеные жеребцы тычутся в Персефону носами и нежно пофыркивают. Как будто это были домашние пони!
Наконец Персефона, смеясь, выбралась из-за лошадиных крупов. Она сразу почувствовала взгляд Гадеса и с улыбкой посмотрела на него.
— Я люблю лошадей. А ты?
От сияющего выражения лица богини Гадесу стало не по себе. Разве когда-нибудь прежде хоть одна богиня смотрела на него так? Во рту у Гадеса пересохло. Он судорожно сглотнул.
— Да.
Лина вдруг подумала, что от одного этого простого слова, произнесенного низким, красивым голосом Гадеса, можно потерять голову. Ее щеки вдруг загорелись, и она быстро отвернулась, чтобы погладить шелковистую шею ближайшего жеребца. Какого черта, что с ней такое происходит? Надо взять себя в руки. Она не девчонка, она зрелая женщина. И нечего дрожать в коленках и распускать нюни... подумаешь, Гадес оказался совсем не скучным занудой и не троллем. Она снова посмотрела на бога. Боже мой, он действительно вызывал у нее нервную дрожь! «Он отшельник и мрачный тип!» Merda! Деметра забыла упомянуть, как он великолепен.
Ей необходимо было перестроиться и думать о нем как об обычном представителе власти. Невероятно могущественном представителе власти, из самого верхнего эшелона. Или как о серьезном, важном деловом партнере. Бизнес... это путешествие предполагалось как деловое. Не забывай об этом, решительно сказала себе Лина.
— Ну вот, я готова.
Она расправила плечи, в последний раз погладила коней и шагнула к колеснице Гадеса — но вдруг остановилась. Да уж... выбранила коней за плохое поведение, а сама-то? При виде интересного мужчины начала вести себя как глупая школьница и забыла обо всем на свете!
— Эвридика! — позвала Лина, отходя от колесницы и окидывая взглядом души умерших, взволнованно толпившиеся на дороге неподалеку. — Идем. Гадес намерен прокатить нас.
В округлившихся глазах Эвридики вспыхнул страх.
— О нет, нет, богиня! Я не могу ехать с...
Юная душа умолкла, беспомощно уронив руки. Лина подумала, что несчастная девушка похожа сейчас на перепуганного олененка.
— Милая, я и не подумаю отправляться без тебя. Ты была отличной проводницей и доброй подругой. — Лина повернулась к Гадесу. — Разве твой дворец не по дороге к полям Элизиума?
— Значит, Эвридике было бы неплохо поехать с нами?
Вместо того чтобы ответить Лине, Гадес посмотрел на маленькую фигурку и заговорил с самой Эвридикой:
— Не бойся, дитя. Можешь присоединиться к своей богине.
Его голос опять звучал по-другому. Лина подумала, что теперь он похож на голос отца, подзывающего к себе застенчивого ребенка. И лицо Гадеса смягчилось, исчез тот пристальный, пронзительный взгляд, которым он сначала изучал Лину. Гадес вдруг показался добрым, внезапно став доступным и понятным… и почему-то сейчас он выглядел старше.
— Как пожелаешь, господин... — ответила Эвридика нежным голоском.
Она даже умудрилась изобразить нечто вроде улыбки, проскользнула мимо четверки коней и подошла к Лине.
— Тебе незачем тревожиться из-за них, — сказала Лина, с усилием отводя взгляд от изменившегося лица Гадеса и кивком головы указывая на лошадей. — Он и будут вести себя хорошо.
Эвридика покосилась на четверку гигантских тварей, стараясь спрятаться от них за спиной Лины, хотя жеребцы не обращали на нее ни малейшего внимания. Они были слишком заняты — обнюхивали Персефону и с обожанием таращились на нее.
Ступенька колесницы оказалась довольно высокой, и Лина с благодарностью приняла помощь Гадеса. Его большая теплая ладонь на мгновение обхватила ее руку, и Лина с удивлением ощутила жесткость мозолистой кожи, коснувшейся гладкой кожи Персефоны. Лина озадаченно подумала, какой же работой может заниматься Гадес, но не успела как следует сосредоточиться на этой мысли, потому что Гадес, подняв вверх Эвридику, прикрикнул на коней; колесница рванулась с места, сделала небольшой круг — и нырнула в черный провал, из которого появилась. Оглянувшись назад, Лина увидела, как расщелина закрывается за ними. Лина поспешила поставить Эвридику перед собой и крепко ухватилась за гладкий поручень; девушка оказалась в кольце рук Лины, и теперь она была уверена, что Эвридика не вывалится из колесницы по дороге.
Светящийся шарик все также держался рядом с ними, покачиваясь у Лины над плечом, но в огоньке не было нужды. Вокруг в серебряных бра ярко пылали факелы, освещая гладкие высокие стены темного туннеля, по которому они мчались.
— Просто как в пещере Бэта.
Лина только тогда осознала, что заговорила вслух, когда Гадес обернулся и вопросительно посмотрел на нее.
— Я просто подумала — нет ли в этой пещере летучих мышей, — довольно глупо пояснила Лина.
— Да, частенько встречаются, — ответил Гадес. Лина посмотрела на плащ бога, вздымавшийся волнами за его спиной.
— Могу поспорить, это здоровенные мыши, — с опаской сказала она.
Гадес фыркнул, совсем как один из его ужасных жеребцов.
— Ты что, боишься летучих мышей, богиня?
— Никогда об этом не задумывалась, — честно ответила Лина, — Вообще-то я не слишком много о них знаю.
— Вполне естественно бояться того, чего не знаешь, — сказал Гадес.
Он все еще говорил отеческим тоном и, как показалось Лине, с легкой снисходительностью. Она вскинула брови, глядя на него. Ну да, если смотреть на все с точки зрения здешних верований, последние события должны были основательно ее потрясти.
— Я не думаю, что это естественно; мне скорее кажется, что это признак незрелости, — сказала она.
Гадес снова фыркнул, и на этот раз Лина рассердилась, тем более что он сказал:
— И это говорит столь юная богиня?
— Зрелость не всегда измеряется годами, — возразила Лина.
Он, конечно, может быть мистером Высоким Темным Бэтменом, но она не позволит обращаться с собой как с юной глупенькой девчонкой.
Но Гадес лишь бросил на нее пристальный взгляд. И снова прикрикнул на коней, заставив их так прибавить ходу, что разговаривать стало невозможно. Лина покрепче ухватилась за поручни, чтобы не потерять маленькую призрачную Эвридику на ошеломляюще крутых поворотах.
Когда Лине стало уже казаться, что ее пальцы превратились в когти из-за того, что приходилось так сильно сжимать поручни, Гадес поднял над головой копье. Из зубцов хлынул ослепительный свет, и в потолке туннеля открылось широкое отверстие. С оглушительным грохотом колесница рванулась вверх, и жеребцы, выбив копытами фонтаны искр, замерли на месте.
Лина огляделась вокруг в безмолвном благоговении. Над ней сияло небо, яркое и радостное. И хотя солнца не было видно, небо переливалось целой палитрой нежных оттенков — от мягкого фиолетового до бирюзовой синевы и сливочного желтого. Лина услышала мелодичное пение птиц, а ветерок, коснувшийся ее лица, принес сладкий и очень знакомый аромат. Лина глубоко вздохнула. Откуда этот изумительный запах? Ее взгляд оторвался наконец от тонкой красоты бессолнечного неба — и она сразу нашла ответ.
Вдоль дороги, протянувшейся перед ними, росли высокие статные деревья, и Лине показалось, что она их узнала — это были кипарисы; под ними красовался сплошной ковер из цветов. Огромные чашечки лунного цвета, целые озера которых Лине приходилось видеть лишь однажды в жизни.
— Да это же нарциссы! — удивленно воскликнула она.
Гадес оглянулся на нее.
— Да, нарцисс — цветок Подземного мира. — Бог сделал глубокий вдох. — Я никогда не устаю наслаждаться их ароматом.
Лина промолчала, но в мыслях подивилась иронии судьбы: ведь Деметра воспользовалась именно цветком Подземного мира, чтобы поменять местами души Лины и Персефоны. Так, значит, богиня урожая просто откликнулась на заклинание? Она просто хотела помочь Лине с пекарней, то есть выступила в роли доброй самаритянки? И у нее не было никаких тайных планов вроде... ну, возможно... вроде замысла отправить Лину в ад вместо Персефоны? Ой ли? Она исподтишка посмотрела на бога, стоявшего в колеснице рядом с ней. Он как будто бы не собирался ее насиловать. Но он не был и таким ледяным, как описывала Деметра. За весьма короткое время он успел показаться и внимательным, и сексуальным, и пугающим, и добрым... И уж точно он не был скучным, бесчувственным, ничем не интересующимся богом. Интересно, что же на самом деле задумала Деметра? Ладно, в конце концов, Лина не была глупой молоденькой девчонкой, которая только что приехала в большой город на грузовике с репой. Она должна выполнить здесь кое-какую работенку. Она ее сделает — и отправится домой.
Гадес дернул поводья, и колесница снова двинулась вперед. На этот раз, как с облегчением поняла Лина, уже не с такой сумасшедшей скоростью. Деревья вдоль дороги были толстыми и выглядели очень старыми. Необычные птицы весело порхали среди ветвей, перекликаясь мелодичными голосами. Корни кипарисов переплетались в сложном узоре среди цветов. Лина слышала живой шепоток ручья, видела прозрачные пруды, отражавшие акварельное небо. Время от времени ей казалось, что она замечает прозрачные тени, мелькавшие тут и там, но когда она пыталась сосредоточиться на ускользающих образах, они исчезали. И ни единой души больше не было на дороге.
— Как здесь прекрасно! — сказала Эвридика тихо и благоговейно, как ребенок, попавший в церковь.
— Да, действительно, — согласилась Лина. Потом посмотрела на шарик света, все так же висевший над плечом. Протянув к нему руку ладонью вверх, она сказала: — Похоже, нам больше не нужна твоя помощь.
Огонек тут же опустился на ладонь и с негромким хлопком впитался в кожу Лины. Лина ощутила покалывание, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вытереть руку о подол платья. Она улыбнулась Эвридике и сделала вид, что для нее вполне обычное дело — поглощать собственным телом полуразумные шарики света.
— Видишь, — сказала она девушке, — ты была права, бояться тут нечего. Ничего здесь нет ужасного или угрожающего.
Темнокожий бог, стоявший рядом с ними, согласно кивнул и улыбнулся маленькому бледному духу.
— Для таких, как ты, дитя, смерть не содержит в себе ничего страшного. Ты проведешь вечность, наслаждаясь радостями полей Элизиума, или, если захочешь, можешь испить вод Леты, реки забвения, и переродиться, чтобы прожить еще одну жизнь.
Лина постаралась скрыть удивление. Души могут сами выбирать путь перерождения? Она посмотрела на девушку, неподвижно стоявшую под защитой ее рук. Эвридика умерла такой молодой; наверняка ей захочется переродиться в смертном теле и прожить другую, долгую и насыщенную жизнь.
— Это звучит просто замечательно, Эвридика. Ты можешь отдохнуть какое-то время. Может быть, прогулка по полям будет для тебя чем-то вроде каникул... как для меня. — Лина усмехнулась. — А потом выпьешь воды, дающей забвение, и у тебя будет новая, полная жизнь.
Однако улыбка Лины угасла, когда она увидела, что и без того бледное лицо Эвридики побледнело еще сильнее, став почти совершенно белым. В глазах девушки вспыхнул откровенный ужас.
— В чем дело, милая? — спросила Лина.
— А почему мне нельзя остаться с тобой, Персефона? — с отчаянной мольбой в голосе произнесла Эвридика. — Я не хочу перерождаться. Я этого не хочу... ведь если я забуду прошлую жизнь, я могу совершить те же ошибки, могу выбрать то же самое...
Девушка умолкла, разрыдавшись, и закрыла лицо руками.
Лина, крепко обняв девушку, растерянно посмотрела на Гадеса. Бог изучал девушку понимающим взглядом.
— Успокойся, дитя, — сказал он. — До тех пор пока твоя богиня остается в Подземном мире, ты сможешь быть поблизости от нее. Не надо плакать. Элизиум для каждой смертной души свой, и твой Элизиум будет просто местечком рядом с Персефоной.
Лина благодарно улыбнулась Гадесу. Эвридика была такой молодой, такой напуганной... И если Гадес позволит девочке оставаться рядом с ней, у Эвридики будет по меньшей мере шесть месяцев, чтобы прийти в себя. И к тому времени, когда Лине пора будет уходить, Эвридика привыкнет к Подземному миру. Может быть, Лина даже уговорит ее переродиться. Лина пыталась угадать, что же такого могло произойти в коротенькой жизни этой девочки, из-за чего она испытывает такую боль, и мысленно сделала заметку: поговорить об этом с Эвридикой, когда маленький призрак немного успокоится.
Эвридика подняла голову и посмотрела на бога.
— Правда? Я могу остаться с Персефоной? — спросила она Гадеса.
— Правда. Тебе дал слово сам бог Подземного мира, — серьезно ответил Гадес.
Лицо Эвридики осветилось радостью.
— О, спасибо тебе, Гадес! Я обещаю хорошо служить моей богине!
Лина покачала головой.
— Друзья не служат друг другу, Эвридика.
Девушка немножко подумала, прежде чем заговорить.
— Если ты не позволишь мне прислуживать тебе, то позволишь ли ты мне заботиться о тебе и следить, чтобы за тобой должным образом ухаживали?
Лина открыла было рот, чтобы сказать девочке: она более чем в состоянии сама позаботиться о себе... но отчаянное выражение в глазах Эвридики заставило ее промолчать. Девушка явно нуждалась в том, чтобы сосредоточить на ком-то свое внимание. Возможно, это будет и к лучшему, если она найдет себе занятие, хотя бы на первое время.
— Для меня будет честью, если ты станешь заботиться обо мне, Эвридика, — сказала Лина, и девушка тут же восторженно прижалась к ней. — Да, моя мама частенько повторяла, что я нуждаюсь в присмотре.
На самом деле это ее бабушка говорила такое при каждом удобном случае, особенно тогда, когда Лина что-то роняла или проливала, — и всегда добавляла к своим словам некий комментарий на итальянском, но этими воспоминаниями Лина предпочла не делиться с Эвридикой.
— Скоро ты увидишь, дитя, что мой дворец достаточно велик, в нем очень много комнат. Ты займешь какую-нибудь из них рядом со своей богиней. — Гадес широким жестом указал вперед. — Смотрите, вот он, дворец Гадеса!
Они как раз доехали до места, где дорога расходилась в разные стороны на манер буквы «T». Слева она сразу исчезала в густом лесу, но Гадес показывал направо. Там дорога изящным кольцом шла вокруг величественного замка.
Лина от изумления разинула рот. Она приказала себе не проявлять чувства так открыто, но рот разевался сам собой. Замок был выстроен из того же черного мрамора, что и дорога, по которой они ехали. Он возвышался над ними, протягивая к фиолетовому небу могучие башни с остроконечными крышами и покатые крыши, окруженные балюстрадами. И он, как и дорога, казался высеченным из цельной мраморной глыбы. Высокие сводчатые окна ярко светились, отчего гигантское сооружение имело гостеприимный вид. На флагштоке на крыше самой высокой из круглых башен развевался большой черный флаг. Лина прищурилась и прикрыла глаза ладонью от света — и тогда смогла рассмотреть гербы на флаге, вышитые сверкающим серебром. На одной стороне флага располагался затейливый шлем, на другой — фигура жеребца, вставшего на дыбы. Лина улыбнулась. Жеребец был ей знаком.
— Один из твоих ужасных коней? — спросила она Гадеса, показывая на знамя.
— Да, это Орион. — Гадес кивком головы указал на коренного жеребца, а тот, услышав свое имя, насторожил уши и оглянулся. — Он действительно один из моих коней, хотя сегодня оказался не совсем ужасным.
— Мне кажется, он даже слишком ужасный, — тихонько сказала Эвридика.
— Ну вот, видишь, — сказала Лина, обращаясь к черному коню. Орион вскинул голову и тихонько заржал в ответ. — Твоя репутация спасена.
Гадес недовольно хмыкнул, но Лина не обратила на это внимания.
— Да, твой дворец потрясает. Мне хочется поскорее увидеть его изнутри, — сказала она.
— Ты увидишь чудеса, которые видели лишь немногие из бессмертных, — пообещал Гадес.
Говоря о своем замке, Гадес стал похож на горделивого папашу, хвастающего любимым ребенком, и понятно почему. Лина действительно никогда в жизни не видела ничего подобного. Ни среди старых особняков Талсы, ни в волшебных древних кварталах Флоренции.
Бог Подземного мира направил колесницу по дороге вокруг дворца, и когда они свернули за угол, Лина снова задохнулась от изумления. Ее поразили бесконечные ярусы прекрасных ухоженных садов. Чудесные фонтаны распевали здесь счастливыми голосами. Живые изгороди были подстрижены в форме геометрических фигур. Везде красовались пышные куртины цветов. Лина увидела тут много знакомых растений: орхидеи, лилии, розы и, конечно, вездесущие нарциссы, — но были и совершенно неизвестные ей цветы. Однако все цветы имели нечто общее.
— Здесь все цветы белые! — недоуменно произнесла Лина.
Но в то же время они не были одинаковыми. Лина до сих пор и не предполагала, что у белого цвета может быть так много разных оттенков, но вот теперь все они предстали перед ней: от чистой, яркой белизны только что выпавшего снега до нежного перламутрового сияния жемчугов... каждый цветок имел собственную, особую окраску в этом ряду светлейших тонов.
— Это и есть цвет Подземного мира, — пояснил Гадес. — Белый символизирует чистоту смерти.
— А я думала, твой цвет — черный!
— Так и есть. Каждое черное животное должно хранить преданность мне. Чернота ночи и густых теней рождается в моих владениях, так же как тьма малой смерти, которую называют сном. Белое и черное — наиболее совершенные цвета. И оба они принадлежат Подземному миру.
— Белый как символ чистоты смерти... Когда ты это вот так объясняешь, все приобретает смысл, но до сих пор я никогда не связывала белый цвет с ад... — Лина подавилась словом, осторожно откашлялась, как будто у нее запершило в горле, и продолжила: — С Гадесом, с Подземным миром.
Гадес с довольным видом направил колесницу по боковой дороге, отделившейся от главного пути. Эта дорога повернула к задней стороне дворца и привела к длинному узкому зданию все из того же черного мрамора; это были роскошные конюшни. Кони остановились перед ними, и сразу же выбежали четверо призрачных мужчин; они были одеты в черные ливреи, украшенные такими же серебряными гербами, как те, что красовались на флаге. Призраки занялись четырьмя жеребцами.
— Хорошенько за ними присмотрите! — приказал Гадес душам умерших мужчин, помогая Лине и Эвридике спуститься с колесницы и жестом предлагая войти вместе с ним во дворец. — У них был... — Гадес сделал паузу, посмотрел на Лину и вскинул темные брови. — У них был необычный день.
Лина моргнула, удивленная прозвучавшей в его голосе веселой насмешкой. А потом сказала достаточно громко для того, чтобы ее услышали конюхи:
— Да уж, они меня здорово испугали! Похоже, их не зря называют ужасными жеребцами Гадеса. — Она локтем подтолкнула Эвридику в бок. — Ведь так?
Девушка постаралась скрыть улыбку и энергично кивнула:
— Да, богиня!
Гадес громко фыркнул.
Один из ужасных жеребцов потянулся к Лине и заржал, как юный жеребенок. Конюх ошарашенно уставился на Лину. Она скрыла смех, принужденно раскашлявшись, и поспешила отойти подальше, чтобы не вводить в искушение ужасных жеребцов.

Глава девятая

— Внутри он еще прекраснее! — воскликнула Лина, настолько зачарованная, что просто не могла не таращиться вокруг.
Они вошли во дворец через кованые ворота сложного, затейливого рисунка, потом пересекли широкий холл, который вывел их во впечатляющий внутренний двор. В центре двора бил огромный фонтан, такой же немного пугающий, как знаменитый римский Fontana di Trevi, только здесь богом, вздымавшимся из воды на грандиозной колеснице, был не Нептун — это был сам Гадес, во всей его мрачной красоте; и, конечно же, его колесницу влекла четверка ужасных жеребцов. Возле мраморных скамей пышно разрослись цветы — разумеется, снова нарциссы; и еще здесь были какие-то изысканные, незнакомые Лине растения.
— Что это за цветы? — спросила она бога.
— Асфодели, — ответил он, бросив на Лину странный взгляд. — Удивительно, что ты их не узнала, Персефона.
Упс... Лина постаралась скрыть лицо, наклонившись пониже и сделав вид, что рассматривает маленькое растение. Богине весны следовало бы знать то, что растет и цветет в ее время...
Лина принужденно рассмеялась.
— Ну конечно, теперь я их узнаю. Должно быть, здесь необычное освещение, вот они и показались мне незнакомыми. — Она протянула вперед руку, и мягкий розоватый свет упал на алебастровую кожу Персефоны. — Он так отличается от солнечного света. И так все изменяет, что даже знакомое кажется чужим. — Она улыбнулась, подумав, что и протянутая рука тоже была для нее чужой.
— Свет в моих владениях создаю я сам, и он, конечно же, отличается от сияния Аполлона так же, как я отличаюсь от бога света. — Голос Гадеса внезапно стал резким, в нем прозвучал вызов.
— Ох... ну... — Лина почувствовала себя неловко. — Я вовсе не имела в виду, что он мне не нравится. Наоборот, я нахожу его прекрасным. Просто он другой, вот и все.
Гадес промолчал, он лишь пристально посмотрел на Лину своими выразительными глазами. Лина подумала, что, пожалуй, неудивительно, что у Гадеса бывает не слишком много гостей; настроение у него менялось, как на американских горках. Вверх-вниз, вверх-вниз... и с головокружительной быстротой. Возможно, ей стоит поговорить с ним об этом перед тем, как она уйдет отсюда. И еще, пока она здесь, она могла бы помочь и самому Гадесу, а не только душам умерших. Эта идея понравилась Лине. То немногое, что она успела увидеть в Подземном мире, оказалось слишком прекрасным, чтобы быть похороненным под предрассудками, суевериями и ложной информацией. И сам Гадес был совсем не тем скучным богом, какого описывала Деметра. Лина искоса глянула на него. Он был похожим на стройного хищника, изменчивого и загадочного. И в чем он действительно нуждался, так это в хорошей рекламной кампании, способной изменить его имидж. Лина тихонько улыбнулась себе под нос. Она всегда преуспевала в маркетинге и рекламе.
Они втроем неторопливо пересекли просторный двор. И вскоре Лина полностью погрузилась в созерцание того, что ее окружало. Тут и там стояли прекрасные статуи обнаженных богов. Они были с превеликим мастерством высечены из чуть розоватого мрамора, создававшего впечатление живой плоти. Лина надеялась, что будет все же не так сильно занята на новой работе и сможет иногда наслаждаться этим садом. Это было просто идеальное место для того, чтобы немного посидеть, отдыхая, выпить вина и помечтать.
— После долгого пути, я думаю, тебе захочется слегка освежиться, — неожиданно сказал Гадес — Мне было бы приятно, если бы ты присоединилась ко мне. — И тут же поспешил добавить: — Если, конечно, ты не слишком устала, что было бы вполне понятно.
— Я совсем не устала, зато очень проголодалась, — с улыбкой ответила Лина мрачному богу, желая, чтобы он хоть немного расслабился.
— Вот и хорошо, — кивнул Гадес, и выражение его лица слегка смягчилось. — Сначала тебя проводят в твою спальню. — Он кивнул Эвридике. — А тебе покажут твою комнату, дитя, и можешь не сомневаться: она будет рядом с покоями богини.
Маленькая призрачная девушка радостно хихикнула, а Лину охватили теплые чувства к Гадесу, ведь он проявлял к Эвридике такое сострадание... Пока они шли дальше через двор, Лина порылась в памяти. Что она вообще знает о Гадесе? Не слишком-то много она о нем читала. Он был правителем ада, похитившим юную Персефону. А что еще? Скрытое знание Персефоны проснулось в глубине и прошептало:
«Гадес... мрачный, нелюдимый, суровый... сумрачный бог, чье богатство возрастает от слез смертных...»
Лина постаралась не хмуриться, прислушиваясь к внутреннему голосу. Гадес вел себя не так, словно слезы Эвридики могли обогатить его. На самом деле похоже было, что дела обстоят ровно наоборот. Смущенная Лина рассеянно улыбнулась Эвридике, радостно говорившей что-то о красоте белых цветов.
Огромный двор наконец закончился, они вошли в большую двустворчатую стеклянную дверь, широко распахнувшуюся, едва Гадес коснулся ее.
Магия, подумала Лина, стараясь не показывать удивления. Она не может позволить себе удивляться волшебству. Она ведь вроде как богиня... то есть предполагается, что она должна быть богиней... она богиня... Лина повторяла это, как мантру. Пока Лина уговаривала сама себя, Гадес отступил в сторону и жестом пригласил ее во дворец.
И Лина вошла в сон.
Пол здесь был из того же гладкого, бесшовного черного мрамора, но стены чудесным образом изменились. Здесь эбеново-черный цвет был испещрен прожилками светлейшего белого; день и ночь гармонично сливались воедино. В серебряных держателях на стенах весело пылали факелы. С высокого потолка свисали люстры со свечами — и Лина вытаращила глаза, глядя вверх; люстры были сделаны из драгоценных камней. Свет отражался в гранях, сиял и множился, как солнечные лучи на воде. Прямо над головой Лины с потолка словно бы рушился целый водопад аметистов. Чуть дальше висела другая роскошная люстра, похоже вырезанная из топазов. Еще дальше Лине подмигивали чистой зеленью изумруды.
— Драгоценные камни! — Лина ошеломленно встряхнула головой. — Эти подсвечники что, действительно из настоящих драгоценностей?
— Конечно. И чему ты так удивляешься, богиня? Разве драгоценные камни находят не в глубине земли? И разве глубокие слои земли не принадлежат Подземному миру? — Гадес, похоже, развеселился.
— Я и не думала, что ты заодно и бог драгоценностей, — выдохнула Лина, все еще не в силах отвести взгляд от сияющей красоты.
— Есть еще многое такое, чего не знают обо мне другие бессмертные, — ответил Гадес.
— Господин, прости, что я опоздал. Я ожидал, что ты подъедешь со стороны парадных ворот.
Незнакомый голос заставил наконец Лину оторваться от созерцания драгоценных люстр. Через холл к ним торопливо шел какой-то мужчина. Он был одет в белую просторную одежду, похожую на тогу, вроде той, что была на Гадесе, только не такую пышную.
— Это неважно, Япис. Я подумал, что богине понравится другой вход, через двор.
— Разумеется, господин. — Он снова поклонился Гадесу и только потом повернулся к Лине. — Богиня Персефона, это воистину удовольствие — приветствовать в Подземном мире саму богиню весны!
Его поклон выглядел официально, однако улыбка была искренней, и первым впечатлением Лины было, что мужчина уж очень походил на английского камердинера, вроде Энтони Хопкинса в фильме «Остаток дня», вот только носил он тогу, был более волосат и давно умер. Она любезно улыбнулась, стараясь забыть о том, что перед ней умерший.
— Богиня, сундуки, что прислала твоя мать, уже доставлены в твои покои и распакованы. Если ты последуешь за мной, я покажу дорогу и присмотрю, как тебя устроили. — Он посмотрел на Гадеса. — Если ты именно этого желаешь, господин.
— Да-да, — небрежно взмахнул рукой Гадес. — Ты в этих делах лучше разбираешься, Япис. Ах да, и подыщи комнату для этого юного духа, рядом с покоями богини. Богиня желает, чтобы Эвридика оставалась поблизости.
Япис серьезно кивнул.
Гадес повернулся к Персефоне.
— Тебе стоит только кликнуть Яписа, когда ты будешь готова отправиться к столу, и он тебя проводит ко мне.
Бог слегка наклонил голову, аккуратно развернулся на пятках и быстро пошел прочь; плащ развевался за его спиной.
Лина почувствовала, что ее взгляд сам собой устремляется вслед удаляющейся фигуре Гадеса. Она видела, как бог исчез за углом, лишь плащ мелькнул в воздухе. Бэтмен. Лина никак не могла отвязаться от этого образа. Гадес действительно напоминал Бэтмена. И надо было признать, что Лину всегда по-глупому привлекал Бэтмен, особенно тот, которого играл слегка надутый Вэл Килмер. У него и у Гадеса были одинаково сексуальные губы...
— Богиня? — осторожно произнес Япис.
— О, извини. Я просто засмотрелась на эти ошеломительные... э-э... канделябры. — Лина вдруг поняла, что болтает без удержу, но остановиться не сумела. — Они такие необычные. У меня просто дух захватывает от красоты этого дворца!
Япис склонил голову, принимая комплимент и как будто не замечая, что щеки гостьи неожиданно порозовели.
— Гадес сам придумал и нарисовал эти люстры.
— В самом деле? — Это всерьез заинтересовало Лину.
Япис повел их с Эвридикой направо через холл. Лина шла медленно, Эвридика держалась как можно ближе к ней. Голос слуги, по пути продолжавшего рассказ, звучал как у профессионального экскурсовода.
— Да, Гадес лично наблюдал за каждой мелочью, когда создавался его дворец и окружающие земли. Ничто не ускользнуло от его внимания; ничто не прошло мимо его взгляда. У него утонченный художественный вкус во всем, что касается цвета и фактуры, и замечательное чувство формы. Дворец Гадеса — это нечто вроде памятника богу Подземного мира.
Лина подумала над словами Яписа.
Так, значит, именно этот суровый, скучный, лишенный сексуальности, обожающий слезы смертных бог Подземного мира — если верить описанию Деметры — и создал все чудеса, что окружали ее сейчас? Бог с высоким художественным вкусом и безупречным чувством формы. Но разве бесстрастный, скучный бог способен создать столь исключительную красоту, да еще с такой любовью к деталям? Лина ничего не знала о бессмертных, но она была зрелой женщиной, которая неплохо разбиралась в смертных мужчинах, и она неспособна была вообразить бесстрастного человека, создающего столь изумительное творение.
— Мне нравятся цветы, что вырезаны на стенах, — застенчиво произнесла Эвридика, показывая на цветочные гирлянды, обрамляющие каждое из окон и арочный дверной проем, мимо которого они как раз проходили.
— Да, Гадес очень любит нарциссы и использовал их в украшении дворца везде, где это было возможно. — Япис улыбнулся маленькой призрачной девушке.
— Ох, прошу прощения, что-то я сегодня совсем забыла о хороших манерах, — спохватилась Лина. — Япис, это моя подруга, — Лина умолкла ненадолго, потому что девушка судорожно вздохнула, услышав слово «подруга», и влюбленно уставилась на богиню, — Эвридика.
Япис остановился и отвесил девушке поклон. Эвридика ответила грациозным реверансом.
— Я буду заботиться о Персефоне, — сказала Эвридика, и Лина удивилась решимости, внезапно прозвучавшей в голосе бледного призрака.
— Уверен, что ты будешь делать это наилучшим образом, — терпеливо ответил Япис. — Возможно, нам даже следовало бы встречаться каждый день, чтобы ты могла сообщать мне, что может понадобиться богине.
— Да, мне нравится эта мысль, — кивнула Эвридика.
Лина промолчала. Ей не хотелось вмешиваться, уж слишком счастливое лицо было сейчас у Эвридики. Нравится это Лине или нет, но у нее определенно появился своего рода хранитель.
— Пойдем дальше, богиня?
Лина кивнула и зашагала по широченному коридору. Справа сквозь ряд окон открывался прекрасный вид на внутренний двор замка. Лина уже потеряла счет дверным проемам, что располагались слева, она только мельком видела изысканно оформленные комнаты, и время от времени какая-нибудь полупрозрачная тень исчезала за углом.
Да уж, о прекрасном доме Гадеса можно было с уверенностью сказать, что это замок, населенный призраками. Лина вспомнила о рекламе, год за годом звучавшей на развлекательном канале «Америка и Европа»: «Европейские отели с призраками», «Десять наиболее посещаемых привидениями особняков», «Список отелей в Америке и Европе, где вы можете встретиться с призраком». Еще одна призрачная тень мелькнула сбоку, Лина едва успела заметить ее краем глаза. Пожалуй, развлекательный канал был бы в восторге от этого местечка.
Япис все вел и вел их по бесконечному коридору. Потом они несколько раз повернули, и Лина окончательно запуталась. Но вот наконец Япис остановился перед огромной дверью, сплошь покрытой чеканными серебряными изображениями цветущих нарциссов.
— Здесь будут твои покои, Персефона, — возвестил Япис.
Дверь открылась, не дожидаясь, пока Япис коснется серебряной ручки.
Нежный аромат цветов приветствовал Лину, когда она перешагнула порог комнаты. По всему роскошному помещению были расставлены хрустальные вазы с букетами цвета луны. Огромное — от пола до потолка — окно выходило на просторный мраморный балкон. Бархатные занавеси сливочного цвета были подвязаны толстыми серебряными шнурами, так что вид открывался просто ошеломляющий. В большом, в человеческий рост, камине весело потрескивал огонь. Вдоль стены стояли несколько высоких платяных шкафов темного дерева, а между ними располагался впечатляющих размеров туалетный стол, заваленный разными дамскими штучками. Но внимание Лины в первую очередь привлекла огромная кровать под балдахином. Это был самый прекрасный предмет мебельного искусства, какой Лине вообще приходилось видеть. Покрывало на кровати сочеталось со сливочными занавесями и было украшено затейливой серебряной вышивкой. Балдахин нежнейшего оттенка напомнил Лине туман — он был почти нематериальным в своей полупрозрачной утонченности.
— Твоя купальня — вот за этой дверью, богиня, — сообщил Япис, показывая на уменьшенную копию входной двери, тоже изукрашенную серебряными орнаментами. — Я уже приготовил тебе одежду и все необходимое. Прошу, дай мне знать, если что-то не понравится.
— Я уверена, все будет просто замечательно. Спасибо, Япис. Комната воистину удивительная.
Япис поклонился.
— Я всего лишь выполнял распоряжения Гадеса. Когда он получил весточку от Деметры о том, что ты решила посетить его владения, он приказал, чтобы для тебя приготовили именно эти покои.
— Но если богине что-то понадобится, она скажет об этом мне, а уж я передам тебе, — быстро вмешалась Эвридика.
— Разумеется, Эвридика.
Лина заметила, как ловко Япис скрыл смешок, закашлявшись, и придал своему голосу тон искренний и серьезный. Лина поняла, что Япис по-настоящему добр. И она благодарно улыбнулась ему, а он понимающе склонил голову.
— Богиня, тебе понадобится помощь, чтобы одеться? — спросил Япис.
— Ох, нет! — поспешно ответила Лина, заметив, что Эвридика уже открыла рот. — Я с этим и сама прекрасно справлюсь. По крайней мере, на этот раз, — добавила она, увидев разочарованное лицо Эвридики.
— Очень хорошо, богиня. Когда ты освежишься, тебе стоит только произнести мое имя, и я приду, чтобы проводить тебя к Гадесу.
Лина кивнула и улыбнулась, как будто для нее было привычно вызывать людей подобным образом.
— А до того, богиня, оставлю тебя в уединении. — Он подчеркнуто поклонился Лине. — Эвридика, твоя комната дальше по коридору. Могу я показать ее тебе?
Девушка нервно оглянулась на Лину, и Лина ободряюще погладила ее по плечу.
— Иди. Со мной все будет в порядке. Если ты мне понадобишься, я могу позвать тебя, — сказала она, не задумываясь.
— Конечно, если богине потребуется помощь, она позовет тебя, — подтвердил Япис.
Лина облегченно вздохнула — ее ошибку никто не заметил. Когда она сказала «позвать», она имела в виду «позвонить по мобильному телефону».
— Ну, если прямо сейчас я тебе не нужна... — неуверенно произнесла Эвридика.
— Да-да, не тревожься. Устраивайся в своей комнате, — заверила ее Лина.
— Но ты меня позовешь, если я понадоблюсь?
— Да, дитя, позову, — сказала Лина, стараясь не терять терпения.
Все, чего ей сейчас хотелось, так это остаться наконец в одиночестве и разобраться в своих мыслях.
— Идем, Эвридика, — позвал Япис девушку, но ему пришлось подтолкнуть ее к двери, прежде чем она решилась покинуть комнату.
До Лины донеслось еще: «Персефоне нужно...» — а потом толстая дверь захлопнулась. Она чуть не сказала вслух: «Мне нужно выпить», но побоялась, что они оба сломя голову бросятся выполнять ее просьбу.

Глава десятая

Платяные шкафы были битком набиты одеждой — роскошными, дорогими шелковыми нарядами всех вообразимых цветов и оттенков, но сшитыми в одном стиле. У них были свободные длинные юбки, одни с разрезами по бокам, другие без, высокая линия талии и узкие лифы, сооруженные из двух длинных полос изумительной ткани, перекрещенных на груди. Все это было прекрасно и невероятно женственно. Лина такого никогда не носила. Дома она обычно надевала удобный вельветовый костюм или шорты и футболку, в зависимости от погоды. На работу она ходила в отлично сшитых деловых костюмах, иногда со свободными брюками, иногда с юбками. Она всегда выбирала нейтральные цвета, чтобы можно было по-разному сочетать между собой детали разных комплектов и таким образом расширять гардероб.
Лина погладила шелковые волны, наслаждаясь ощущением нежной ткани и яркой смесью контрастных цветов.
Когда же она начала одеваться как старая зануда? Наверное, тогда, когда окончательно решила отказаться от всяких романов. Мысль оказалась неприятной, и Лина постаралась выбросить ее из головы, сосредоточившись на нарядах. В широких и глубоких ящиках она нашла бесчисленное множество тончайшего белья, а еще мягкие кожаные сандалии и весьма женственные ночные сорочки, похожие на те, что носила одна из кинозвезд прошлых лет.
— Ну, ее ведь и называли богиней серебряного экрана, — прошептала Лина, гладя одну в особенности прекрасную вещицу.
Туалетный стол был загружен таким количеством косметики и всякой всячины для ухода за волосами, каких не найти и в наилучшем салоне.
— Так, значит, это и есть ад? Когда вернусь домой, надо почаще напоминать себе, что следует вести себя как можно хуже, чтобы попасть сюда, — пробормотала Лина, перебирая блестящие коробочки с тенями для век.
Ванная комната оказалась очередным чудом. Сама ванна была больше похожа на бассейн, и ее кто-то уже наполнил до краев горячей водой, над которой поднимался пар; вода манила к себе, и Лина только теперь осознала, насколько она пропылилась и перепачкалась. Она сейчас быстренько искупается, переоденется, освежит косметику, а потом позовет Яписа, или Эвридику, или их обоих... Лина вздохнула. И они проводят ее к Гадесу, где ей предстоит перекусить. Или поесть как следует. Интересно, а что вообще едят в аду, гадала Лина, все еще рассматривая огромную ванную комнату.
— Надеюсь, у них тут подают амброзию, — сообщила Лина набору стеклянных флаконов разнообразных форм и размеров, что выстроились на краю ванны.
Вытащив пробки из нескольких флаконов, Лина одобрительно принюхалась к маслянистым ароматам и наконец выбрала тот, который понравился ей больше других: это был запах лилий. Лина вылила содержимое флакона в ванну. С другого края ванны она взяла расческу и запустила ее в густую массу волос, чтобы собрать их на макушке. Быстро раздевшись, Лина опустилась в восхитительно горячую воду и с довольным вздохом села на дно ванны.
Она могла бы просидеть тут целую вечность, но была вынуждена напомнить себе, что ее ждет Гадес и что ей совсем не хочется, чтобы Яписа выругали из-за нее. Поэтому она поспешила завершить невероятно приятное купание, пообещав, что очень скоро позволит себе по-настоящему долго насладиться этой процедурой.
Выбравшись из воды, Лина огляделась в поисках полотенца — оно нашлось на полке рядом с гигантским зеркалом.
И тут Лина застыла, увидев свое отражение. Нет, это было совсем не ее отражение, сказала она себе. Это была Персефона, и она воистину была богиней. Конечно, Лина и раньше понимала, что ее тело изменилось. Конечно, она знала, что ее душа обитает теперь в более молодом и привлекательном женском теле. Но она и представления не имела...
Изящная рука провела по безупречной щеке Персефоны. Лицо было просто ошеломляющим. Сверкающие глаза необычного фиолетового цвета окружали густые черные ресницы и идеальные дуги бровей.
Губы... Лина осторожно коснулась их — губы были пухлыми, цвета яркого румянца Лина использовала это сравнение, потому что по мере того, как ее взгляд скользил по обнаженному телу, щеки вспыхнули тем же самым удивительным оттенком. Персефона была соблазнительной, сочной. Груди у нее были высокими и круглыми, такими же совершенными, как и все остальное. Пальцы Лины коснулись гладкой округлости. И когда розовый сосок мгновенно откликнулся, затвердев, а в теле возникло сладкое покалывание, Лина увидела, как прелестные губы приоткрылись от удивления и с них сорвался вздох. Произошло ли это потому, что тело Персефоны обладало особой чувствительностью, или потому, что Лина слишком давно не позволяла себе никаких сексуальных ощущений и просто забыла об этой дрожи возбуждения?
А какова же была интимная жизнь Персефоны? Была ли эта богиня девственницей? Или у нее доставало возлюбленных? Лина продолжала изучать взглядом новое тело, размышляя над этими вопросами. Богиня была стройной, но не худой. Ее очень тонкая талия изгибалась весьма соблазнительно, однако бедра были пышными и сексуальными. Ноги оказались длинными и очень красивыми; треугольную ложбинку между ними покрывали темные, мягкие завитки волос. Рука Лины подобралась к этому таинственному треугольнику...
И тут же Лина виновато вздрогнула, покачала головой и нервно рассмеялась, глядя на свое отражение.
— Ох, вот незадача! Мне ведь придется жить в этом теле! И нечего смущаться, рассматривая его. — Лина схватила полотенце и принялась энергично вытираться, не пропуская ни единой точки на поверхности «своего» тела. — Или не просто жить...
Но пока Лина выбирала наряд и рассеянно расчесывала перепутавшиеся волосы, в ее уме продолжали возникать вопросы.
Что представляла собой жизнь Персефоны? Должно быть, у нее был возлюбленный... хотя бы один. С таким телом разве возможно хранить обет безбрачия? И зачем на самом деле Деметра произвела этот обмен? Может быть, она хотела удалить дочь от какого-то нежелательного приятеля? Лина вздохнула и с силой потерла лоб. Слишком многое случилось и слишком быстро. Она представления не имела, нуждаются ли боги во сне, но сама она была уже на пределе сил. Ей надо поскорее отправиться на ужин — или обед? — чтобы можно было наконец вернуться в свои покои и по-настоящему расслабиться и отдохнуть.
Откашлявшись, Лина позвала вслух:
— Япис! Я уже готова идти.
И тут же в дверь ее комнаты постучали.
— Войди! — сказала она.
Дверь широко распахнулась, и Япис поклонился Лине.
— Богиня, прошу, следуй за мной.
— Спасибо, Япис. Я ужасно проголодалась.
— Уверен, тебе понравятся деликатесы, которые Гадес выбрал, чтобы почтить тебя.
Лина вскинула брови.
— А что, Гадес еще и готовить умеет?
Япис рассмеялся.
— Увидишь, богиня.
Лина прикусила губу и вышла из комнаты. О чем только она думала? Наверняка в аду нет кухонь. Разве призраки нуждаются в пище? Она вспомнила, как Эйрин добыла вино из невидимой складки воздуха.
Богиня слабоумных, вот кто она такая. Ей надо держать рот закрытым, а глаза открыть пошире, пока она не разберется во всех деталях своего задания.
Япис прервал ее самобичевание.
— Богиня, возьмем ли мы с собой Эвридику? Мне бы не хотелось, чтобы эта маленькая душа подумала, будто я решил занять ее место.
— Да, это весьма предусмотрительно, Япис — Лина, чуть повысив голос, позвала: — Эвридика, ты мне нужна!
Почти в то же самое мгновение дверь дальше по коридору открылась, и Эвридика выскочила наружу, бросившись к своей богине так быстро, что платье не поспевало за ней, а волосы развевались, как на ураганном ветру.
— Ох, Персефона! Я так рада, что ты меня позвала! — воскликнула девушка, обнимая Лину.
— Твоя богиня решила, что ты, возможно, захочешь составить нам компанию, чтобы потом без труда найти дорогу к нужному месту, если богине вдруг захочется перекусить в неурочный час.
И снова Лину поразила доброта Яписа к маленькой девушке.
— Спасибо, Япис, ты прекрасно все изложил, — сказала она.
— Конечно. — Эвридика закивала, напомнив Лине слишком старательного щенка, изображающего полное повиновение. — Мне нужно многое знать, чтобы как следует служить Персефоне.
Лина с трудом удержалась от вздоха.
— Персефона, Эвридика... если вы последуете за мной, я буду счастлив проводить вас к моему господину.
Япис повел их сквозь путаницу роскошных коридоров и при этом постоянно объяснял, в основном Эвридике, что, хотя дворец невероятно велик, на самом деле найти дорогу к нужному месту совсем нетрудно. Гадес разделил внутреннее пространство на секции. В передней части располагался тронный зал Гадеса, там бог собирал придворных и выслушивал жалобы умерших. В центре имелась приемная поменьше, и именно к ней они сейчас направлялись. Парадная часть соединялась с гостевым крылом, где устроились Персефона и Эвридика, его дополняли два бальных зала. Лина мельком подумала, зачем это Гадесу целое крыло для гостей, да еще и два танцевальных зала, если он не слишком жалует визитеров, но она придержала этот вопрос при себе и не стала перебивать Яписа.
— И еще одно крыло отведено под личные апартаменты Гадеса. Так что, как видишь, Эвридика, тебе достаточно лишь разобраться в расположении частей дворца, чтобы знать, где именно ты находишься.
— Да, я поняла. Может быть, мне дадут что-нибудь такое, на чем можно рисовать, и я начерчу для себя простенькую карту? — сказала Эвридика, вопросительно глядя на Лину.
— Разумеется. Я думаю, это прекрасная мысль. Может быть, это и мне поможет находить дорогу. Я просто ужасно путаюсь в направлениях, — сказала Лина. — Япис, как ты думаешь, можно ли найти для Эвридики рисовальные принадлежности?
— Конечно, богиня. Мне доставит большое удовольствие присмотреть, чтобы твоя подруга получила все, что нужно, — ответил Япис.
— Спасибо, — одновременно поблагодарили Яписа Лина и Эвридика и улыбнулись друг другу.
Япис свернул за очередной угол и остановился возле дверей, которые, разумеется, тут же распахнулись, не дожидаясь прикосновения, и открыли взгляду Лины очередную огромную комнату, правда имевшую отличие от других: в ней стоял необъятный мраморный обеденный стол. Над столом красовались три массивные хрустальные люстры. Лина прищурилась, вглядываясь в их яркую красоту, и внезапно поняла, что сияющие камни на самом деле никакой не хрусталь.
— Бриллианты... — придушенным голосом выговорила она.
— Да, — кивнул Япис. — Мой господин решил повесить в этой комнате бриллиантовые светильники, потому что они бросают безупречно чистый свет на обеденный стол и хорошо сочетаются с малахитовыми канделябрами.
Лина отвела наконец ошеломленный взгляд от бриллиантов и увидела полдюжины многоярусных канделябров, аккуратно расставленных на обширном пространстве стола. Они были вырезаны из необычного синевато-зеленого камня, на фоне которого потрясающе выглядели снежно-белые свечи.
— Малахит? — переспросила Лина. — Мне не знаком этот камень.
— Малахит прячется в глубинах земли. — Услышав низкий голос Гадеса, Лина чуть не подпрыгнула от неожиданности. Она не заметила, как он вошел в зал. — Мне нравится его особое сочетание оттенков: бирюза, нефрит и лазурит, но на самом деле я выбрал этот камень из-за его свойств. — Гадес замолчал, как будто задумавшись.
— А какие свойства у малахита? — осторожно, почти шепотом спросила Эвридика.
Гадес тепло улыбнулся ей.
— Малахит — камень мира, спокойствия. Он приглушает чувства.
— Мне кажется, это как раз то, что нужно в обеденном зале.
— Согласен с тобой, малышка, — сказал Япис, и щеки девушки порозовели. Потом он поклонился Гадесу и Персефоне. — Если вы пожелаете сесть, я сообщу слугам, что можно подавать на стол.
Гадес коротко кивнул и подошел к столу. Он выдвинул кресло с высокой спинкой — одно из двух, перед которыми на бесконечном мраморном столе были расставлены приборы, — и жестом предложил Лине занять ее место.
— Спасибо, — поблагодарила Гадеса Лина, садясь и расправляя складки шелковой юбки.
Она была так захвачена зрелищем люстры и канделябров, что даже не заметила прекрасного китайского фарфора и хрустальной столовой посуды.
Эвридика следом за Яписом вышла из комнаты, оставив Лину наедине с богом. Лина натянуто улыбнулась ему, стараясь не ерзать на месте. Гадес переоделся к обеду. Его одежда была все такой же просторной и такой же черной, но на этот раз ее украшала затейливая серебряная отделка. Волосы Гадеса были так же связаны сзади в толстый хвост, но голова не покрыта. Любой другой мужчина, наверное, выглядел бы глупо и даже несколько женоподобно в таком наряде, представлявшем собой нечто среднее между плащом Зорро и костюмом Эррола Флинна в «Гладиаторе».
Но Гадес глупо не выглядел.
— Надеюсь, тебе понравились твои покои.
Отлично, подумала Лина. Она должна просто разговаривать с ним. Как будто это обычный мужчина.
— Комната просто чудесная... как и все в твоем дворце, — сказала Лина, — Япис сказал, что это тебе я должна быть благодарна за столь теплую встречу — со свежими цветами и чудесной ванной. Спасибо, все просто идеально. Я даже почувствовала себя желанной гостьей, как будто и не явилась без приглашения. — Лина постаралась улыбкой выразить сожаление, что вторглась в чужие владения без спроса.
Гадес подумал, что ему никогда не приходилось видеть чего-то столь же прекрасного, как румянец смущения, вспыхнувший на щеках Персефоны, и вдруг обнаружил, что делает нечто такое, чего не делал уже много столетий. Он улыбался... он наклонился, поймал руку Персефоны и поднес к губам.
— Тебе здесь более чем рады, богиня весны.
Лина едва не свалилась со стула. За все ее сорок три года ни один мужчина не целовал ей руки. Она даже не знала, как следует себя вести в таких случаях. Оставить руку в его ладони? Выдернуть ее? Черт! Чего ей действительно хотелось, так это поцеловать Гадеса в ответ. Но вместо того ее губы сами собой расплылись в глупой улыбке.
— С-спасибо... — запинаясь, пробормотала она.
Гадес отпустил ее руку и отвел взгляд. Что за порыв! Он действовал, как импульсивный дурак. Она ведь богиня; ему не следует забывать об этом ни на минуту.
Лина прекрасно видела, как изменилось выражение лица Гадеса, как его черты словно отвердели. Что случилось? Это было не слишком логично, однако Лине вдруг подумалось, что вот эта сторона Гадеса — облик сурового, бесчувственного бога — представляет всего лишь маску, за которой он прячется, как улитка в своей раковинке. Но почему?
Merda! От таких мыслей Лине захотелось дать себе по лбу, чтобы выбросить всю эту ерунду из головы. С чего это вдруг ее дисциплинированный, организованный ум ударился в романтические домыслы? Впрочем, Лина уже знала ответ на этот вопрос. Все дело было в том проклятом нарциссе... — Над столом повисло неловкое молчание.
«Думай, прежде чем сказать что-нибудь», — приказала себе Лина.
И, глубоко вздохнув, сделала новую попытку.
— Ты так интересно рассказывал о малахите! Я вообще не слишком много знаю о свойствах камней. — Лина посмотрела вверх, на бриллиантовое сияние люстры. — Например, я нахожу бриллианты прекрасными, но об их свойствах мне абсолютно ничего не известно.
— Алмаз — очень сложный камень. — Гадес тоже посмотрел вверх, и, когда начал говорить о драгоценном камне, его голос снова потерял резкость и обрел теплоту. — Алмазы исцеляют, дают храбрость и силу. Если воин всегда носит при себе алмаз, его физическая сила может многократно увеличиться, и именно поэтому в некоторых культурах смертных принято было, отправляясь на войну, надевать украшенные серебром нарукавные повязки, в которые были вшиты алмазы.
— А я-то всегда думала о бриллиантах, что они просто лучшие друзья девушек, — сострила Лина.
— Ты предпочитаешь другим драгоценностям бриллианты? — спросил Гадес.
Лина чуть было не брякнула: «Да!», но внимательный взгляд Гадеса остановил ее. Что-то в его глазах подсказало Лине, что нужно более тщательно обдумать ответ. Она сжала губы и ненадолго задумалась.
Честно говоря, у нее было не слишком много бриллиантов. А точнее, бриллианты, которые ей доводилось носить, были подарками ее бывшего мужа. Лина нахмурилась, вспомнив свое прекрасное, очень дорогое обручальное кольцо с крупным бриллиантом в затейливой сверкающей оправе, — это кольцо стало скорее символом цепей, нежели преданности и верности. Бриллиантовые серьги были подарены Лине в качестве извинения после одной из пьяных тирад супруга, решившего, что растущая популярность хлебопекарни Лины оскорбительна для него. Бриллиантовое ожерелье и безвкусное коктейльное кольцо принадлежали его матери — пустой безвольной особе, никогда не любившей Лину. Каждый раз, когда Лина надевала что-нибудь из этих драгоценностей, она как будто приковывала себя к холодной, отстраненной семье своего мужа. И соответственно, как только она перестала быть его женой, она перестала носить все эти украшения.
Когда же она сама покупала украшения для себя, она никогда и не думала о бриллиантах. Лина улыбнулась, вспомнив чудесные длинные серьги, которые она подарила себе на прошлый день рождения. Да, эти камни она могла с уверенностью назвать любимыми.
— Аметист, — твердо сказала Лина. — Мой любимый камень — аметист. А какими он обладает свойствами?
Гадес был удивлен, но нельзя сказать, чтобы недоволен.
— Аметист — духовный камень. Это камень мира. Он гасит страхи и пробуждает надежды. Аметист успокаивает душевные бури. Он всегда поможет справиться с угрозой. Весьма мудро выбрать аметист своим талисманом.
— Приятно узнать все это, — улыбнулась Лина. — Значит, не удивительно, что он мне всегда нравился.
Красота богини просто ошеломляла Гадеса. Когда Персефона улыбалась, она сияла ярче бриллиантов над их головами.
Он вдруг забыл и о красоте богини, и о ее бесконечном очаровании. Его влечение к Персефоне было примитивным, желание — грубым. Гадес почувствовал, как шевельнулась в нем давно задавленная страстность, желание, которое, как он думал, похоронено много тысячелетий назад... но тут оно вдруг распрямилось и задышало... Гадес ощутил себя бессильным перед наплывом незнакомых чувств.
— Аметист безупречно подходит к твоим глазам.
Голос бога прозвучал вдруг хрипло, с опасным сексуальным оттенком. Тело, в котором находилась Лина, ответило на это так же стремительно, как и душа, и Лина заглянула в глубину глаз бога.
— Спасибо, Гадес. — На этот раз опыт взял верх, и Лина не запнулась и не покраснела.
А Гадес был ошеломлен бешеным жаром, охватившим все тело. Персефона, похоже, и не знала, в какой соблазн его вводит. Она привыкла к вниманию мужчин, хоть смертных, хоть бессмертных, но она ведь совсем не знала повелителя Подземного мира... Она не могла знать, как это болезненно и тяжело для него: видеть ее вот здесь, перед собой, такую юную, прекрасную и желанную. Но вместе с пробуждением страсти ожила и древняя пустота, напомнив о вечном различии между Гадесом и другими бессмертными. Гадес заставил себя отвести взгляд от волшебных глаз Персефоны.
— Не выпьешь ли вина? — быстро спросил он.
— Да, с удовольствием, — ответила Лина.
И растерялась, увидев, как Гадес стремительно вскочил из-за стола и закричал, требуя вина, — громко, как будто находился в самой гуще рыбного рынка. Что случилось? Только что он сравнил ее фиолетовые глаза с драгоценными камнями, и Лине это было приятно. И между ними проскочила искра... Даже совсем юная женщина без труда узнала бы эту вспышку чувства, а Лина не была юной. Ей даже показалось, что он готов склониться к ней, и вдруг... вдруг в его глазах вспыхнула боль, лицо исказилось... На Лину как будто опрокинули ушат ледяной воды.
Двое слуг вбежали в залу, в руках у каждого был кувшин. Гадес сердито махнул рукой в сторону Персефоны.
— Желаешь ли красного вина или белого, богиня? — спросил один из слуг.
— Красного, пожалуйста, — ответила Лина, даже не позаботившись спросить, что будет к обеду: рыба, дичь, мясо или паста.
Она лишь понадеялась, что красное вино окажется темным, насыщенным и крепким. Лина сделала большой глоток. К счастью, все три качества в вине имелись.
— Оставь здесь это вино и принеси еще, — приказал Гадес слуге после того, как тот наполнил кубок бога.
Потом двое бессмертных некоторое время молча пили.
Гадес уставился на свою пустую тарелку, желая быть не таким, каким он был на самом деле... желая, чтобы само присутствие Персефоны не напоминало ему о том, почему он должен держаться вдали от других бессмертных.
— Вино просто удивительное, — нарушила наконец молчание Лина.
Гадес издал невнятный звук, который вполне можно было принять за согласие.
— Я вообще предпочитаю красные вина, — сказала Лина. Теперь, заговорив наконец, она почувствовала, что уже не в силах остановиться. Подняв хрустальный кубок, она посмотрела сквозь него на бриллиантовый свет над головой. — Это вино напоминает мне рубины.
Гадес откашлялся и наконец позволил себе опять посмотреть на Персефону.
— Рубины... — повторил он, сосредотачиваясь на безопасной теме. — А знаешь ли ты, что украшения с рубинами следует носить, чтобы отогнать грусть и дурные мысли?
— Нет, я этого не знала, — ответила Лина, продолжая любоваться кроваво-красным вином. — А что еще могут рубины?
— Украшения с рубинами приносят радость, укрепляют силу воли и уверенность, а еще развеивают страхи. — Гадес вдруг заметил иронию собственных слов.
Наверное, пока Персефона находится в его владениях, ему самому стоило бы носить рубины.
— Я и не подозревала, что в драгоценностях так много интересного, — пробормотала Лина, переводя взгляд с бриллиантовой люстры на малахитовые канделябры, а потом снова на рубиновое вино. — Вообще-то я никогда о них особо не задумывалась, особенно в последнее время.
Гадес посмотрел на нее, вскинув брови.
— Богиня, которая не слишком много думает о драгоценностях? Это воистину удивительно!
Лина ощутила укол тревоги. Не сболтнула ли она лишнего? Она настолько увлеклась рассказом Гадеса, что даже думать забыла: сейчас она — не она...
В зал цепочкой вошли полупрозрачные слуги, неся подносы и блюда, нагруженные едой; за ними присматривали Япис и Эвридика. Лина облегченно вздохнула, получив возможность сменить тему.
— Ох, Персефона, подожди немножко, сейчас увидишь, что приготовлено специально для тебя! — восторженно произнесла Эвридика. — Я в жизни не видывала таких деликатесов!
Лина и так уже во все глаза смотрела на подносы, так что более чем согласилась с маленькой девушкой.
— Пахнет просто фантастически! — сказала она, с голодным нетерпением следя, как слуги почтительно расставляли на столе огромные блюда со всевозможной едой.
Тут были россыпи белых сластей, и Лина вдруг сообразила, что это засахаренные цветы, сверкающие кристаллами, застывшие в безупречной красоте. На другом блюде выстроились по цвету оливки — от светло-зеленого до черного, — окружив ломти сыра, толстые и почти такие же душистые, как теплый хлеб, устроившийся рядом с ними. Но прежде всего взгляд Лины привлекли фрукты, которыми был нагружен один из самых больших подносов. Их темно-розовая кожица лопнула, и сочные красные зерна выглядывали наружу, словно умоляя, чтобы их съели.
— Гранаты, — прошептала Лина онемевшими губами.
— Тебе не нравятся гранаты, Персефона? — Гадес нахмурился, увидев странное выражение лица богини. — Я могу приказать унести их.
Лина подняла голову и увидела, что все слуги внимательно смотрят на нее, и их бледные призрачные лица встревожены.
«Не будь дурочкой, — сказала себе Лина. — Это просто нелепое совпадение».
— Я люблю гранаты! — Лина подчеркнуто отковырнула несколько красных зернышек и бросила в рот. Изумительный вкус расплылся по языку, и Лина восторженно вздохнула. — Они прекрасны!
Слуги разом издали облегченный вздох.
— Похоже, все тут прониклись к тебе особым почтением, — с легкой язвительностью сказал Гадес. И подумал, что Персефона как будто зачаровала его слуг, так же как и коней. — Оставьте то, что принесли. Если нам понадобится что-то еще, я вас позову.
Слуги поспешили вернуться в кухню.
— А вы к нам не присоединитесь? — спросила Лина Яписа, переводя взгляд с него на Эвридику и обратно.
А едят ли вообще умершие? Лина понятия не имела, но не спросить было бы невежливо.
— Нет, богиня, — ответил Япис.
— Нам с Яписом нужно еще многое обсудить, — с жаром произнесла Эвридика. — И мы сейчас поищем все для рисования.
Лина улыбнулась призрачной девушке, радуясь, что та уже чувствует себя совершенно свободно.
— Что ж, вперед! Увидимся завтра, — сказала она, бросая в рот еще горсть гранатовых зерен.
— Но ты же позовешь меня, когда будешь собираться ко сну, чтобы я помогла тебе лечь в постель! — В голосе Эвридики прозвучала откровенная паника.
— Обязательно позову, — поспешно обещала Лина, не желая расстраивать девочку.
Довольная заверением своей богини, Эвридика радостно улыбнулась, поклонилась Персефоне и Гадесу и следом за Яписом вышла из зала.
— Со временем она успокоится, — заверил Лину Гадес.
— Надеюсь. Иначе я от нее просто устану, — вздохнула Лина.
— Умершие требуют большой заботы.
Лина согласно кивнула.
— Да, тут как с драгоценностями — я ничего об этом не знала до сегодняшнего дня.
Гадес улыбнулся, снова спокойный и обаятельный.
— Именно поэтому я и распорядился приготовить для тебя особые блюда Подземного мира. Поешь, Персефона, чтобы твоей маленькой подружке не пришлось бояться, что ее богиня зачахнет тут.
— Ха! — Лина принялась наполнять свою тарелку. — Вряд ли мне удастся тут зачахнуть, во всяком случае в окружении... — Она взмахнула длинной серебряной ложкой, обводя зал вокруг себя. — В окружении всего этого.
— Меня радует, что тебе пришлась по нраву красота Подземного мира, — сказал Гадес, насыпая себе оливок.
— А кому бы не пришлась? — возразила Лина, жуя, и тут же пожалела о своих словах, потому что увидела, как снова изменилось выражение лица Гадеса.
Она вдруг подумала, что он как будто надевает гладкую маску, чтобы скрыть свои чувства. Она с беспечным видом поглядывала на него, ожидая, когда он в очередной раз сбросит защиту и станет более доступным. Несколько минут они ели молча, но вот наконец Лина заметила, что напряжение вроде бы оставляет плечи Гадеса, а лицо оживает. Она отпила вина, размышляя. Да, он определенно чувствовал себя свободнее, когда в зале присутствовали слуги. Лина чуть заметно улыбнулась. Пусть он и бог, он все равно остается мужчиной.
— Можно, я задам несколько вопросов об умерших? — спросила она.
Гадес посмотрел на Лину и снова уставился в тарелку. Дожевал, проглотил...
— Я не против, — сказал он наконец.
Лина не стала долго раздумывать.
— Видишь ли, я же не знаю самых простых вещей, а мне не хочется ляпнуть что-нибудь такое, что смутит Эвридику или огорчит ее, ну, вроде того, как я упомянула, что она могла бы выпить воды из той реки, как ее... — Лина замялась.
— Из Леты, — подсказал Гадес.
— Верно, Леты. Вот, видишь, что я имела в виду? Я же почти ничего не знаю о Подземном мире!
— Можешь задавать любые вопросы, какие только придут тебе в голову.
— Ну ладно. В общем... глядя на все эти вкусности, я подумала — а едят ли умершие?
— Нет, умершие не испытывают жажды и голода, как живые, но их души сохраняют сущность того, чем обладали при жизни, так что они приносят с собой в вечность свои особые потребности и желания. Ты можешь и сама это видеть в твоей малышке Эвридике. Она принесла с собой из мира живых страхи и беззащитность, несмотря на то что все прошлые тревоги не коснутся ее здесь, — пояснил Гадес, стараясь не показать, насколько он удивлен вопросом.
Персефона определенно была совсем не такой, как он ожидал. В отличие от тех бессмертных, с кем ему когда-либо приходилось встречаться, она, похоже, искренне интересовалась и его владениями, и душами умерших.
— Что ж, в этом есть смысл... — Лина нахмурилась, обрывая засахаренные лепестки белого цветка. — Совершенно очевидно, что воспоминания о жизни сильно тревожат Эвридику. Бедное дитя. Мне бы хотелось как-то ей помочь.
— Но, Персефона, ты уже делаешь для нее очень много. Малышке нужны безопасность и общение. Она могла бы со временем найти это в полях Элизиума, но ты уже дала, ей все необходимое, пригрев девочку рядом с собой. Ей сейчас хорошо и спокойно, она чувствует себя полезной и куда меньше размышляет о потерянных возможностях и о том, что могло бы случиться.
Гадес ободряюще улыбнулся юной богине. Она так заботится о маленьком призраке! Слишком многие бессмертные сочли бы, что обращать внимание на горести Эвридики ниже их достоинства. Эвридика ведь ушла из мира живых; стало быть, она больше не могла поклоняться богам. А значит, юная душа больше не представляла для них интереса. Гадес понял, что Персефона не слишком-то цепляется за эти надменные верования. Она обдумывала его слова, понемножку отхлебывая вино. Да, эта богиня была для него загадкой. Она обладала красотой бессмертных, но характером очень от них отличалась.
— Знаешь, ты меня немного успокоил, я теперь чувствую себя лучше, — сказала наконец Лина, решительно напоминая себе, что говорит об Эвридике, а не о теплой улыбке Гадеса. Она ведь интересуется умершими... а не их богом. — А они спят?
В уголках глаз Гадеса собрались веселые морщинки — его забавляли наивные вопросы Персефоны. Ему никогда прежде не доводилось вот так разговаривать о своих владениях, и он вдруг понял, что беседа с юной богиней доставляет ему огромное удовольствие.
— Они не спят в том смысле, в каком спим мы или смертные, но им требуется отдых.
— А твои слуги все такие же, как Эвридика? Я имею в виду, они сами решили остаться здесь, с тобой, и не идти дальше, к полям Элизиума?
— Кое-кто решил сам, но не из любви ко мне, как твоя Эвридика. Они просто продолжили заниматься тем, что делали при жизни. Другие же считают эти обязанности наказанием за прошлые дела.
Гадес взял себе какой-то фрукт Подземного мира, ожидая следующего вопроса Персефоны. Он просто видел, как бурлят мысли в этой прекрасной голове. Она даже перестала жевать и намотала на палец прядь длинных волос — и этот жест показался Гадесу странно трогательным.
— Но Япис все-таки из тех, кто остался здесь из любви к тебе.
На этот раз Гадес не удержался от смеха.
— Япис не умерший, Персефона, он даймон! Но — да, он сам решил остаться рядом со мной навечно.
Лина даже не знала, что ошеломило ее больше: то, что Япис оказался демоном, или то, что Гадес расхохотался.
Но начать Лина решила с менее опасного пункта.
— Япис — демон? — пискнула она.
При новом взрыве хохота Гадеса дверь кухни открылась, несколько голов сунулись в зал — и тут же скрылись, но Лина успела заметить ошеломленное выражение лиц.
— Я сказал, что он даймон, а не демон! — Гадес покачал головой, глядя на юную богиню.
— А... ну да, конечно... — пробормотала Лина, хотя мысленно она просто кричала:
«КАКОГО ЧЕРТА, КТО ТАКОЙ ДАЙМОН?!!»
К счастью, ответ ей подсказал внутренний голос, эхо настоящей Персефоны:
«Даймон — дух более низкого уровня, нежели божества Олимпа. Это стражи, полубоги. И они бессмертны».
— Юная Персефона, как же тебя должны были защищать от всего, если ты даже не узнала в Яписе даймона! — сказал Гадес, все еще посмеиваясь.
Чертов мужик смеялся над ней и смотрел на нее таким же благосклонным отеческим взглядом, как на Эвридику! И он назвал ее «юной Персефоной»! Как глупенькую маленькую девочку! Он даже не догадывается, что имеет дело со взрослой женщиной. Из тех, кому не нравится быть предметом мужских насмешек. От раздражения Лина вообще забыла, что перед ней бог Подземного мира и что она — гостья в его владениях. В этот момент он был для нее просто одним из тех мужчин, что не считали ее достойной внимания. И, ни на секунду не задумавшись о последствиях, Лина, прищурившись, уставилась на Гадеса и придала нежному голосу Персефоны твердость кремня.
— Полагаю, меня действительно охраняли в определенном смысле. Но еще меня учили, что нельзя насмехаться над гостями.
Гадес сразу посерьезнел, увидев в глазах богини холодную ярость. Какой же он дурак! Он позволил себе уж слишком расслабиться, он запутался в собственных фантазиях. Персефона была жительницей Олимпа, нельзя забывать об этом. Гадес склонил голову, принимая выговор.
— Прости меня, богиня. Моей грубости нет извинения.
И, не добавив больше ни слова, он встал, поклонился и вышел из комнаты, оставив в одиночестве Лину, глядящую ему вслед и от всей души ругающуюся по-итальянски.

Глава одиннадцатая

— Япис! — Эхо голоса Гадеса разнеслось по просторному помещению.
— Мой господин... — Даймон материализовался почти в ту же секунду.
— Иди к ней. Когда она закончит трапезу, проводи ее в покои. И проследи, чтобы у нее было все, чего только она пожелает. — Гадес взволнованно ходил взад-вперед. — Я оскорбил ее.
Япис промолчал, лишь вопросительно вскинул брови.
— А потом я ушел. Она даже не поела как следует. — Гадес запустил пальцы в волосы, растрепав прическу. И посмотрел на своего преданного друга. — Ты же знаешь, я никогда прежде такого не делал.
— Такого? — переспросил Япис.
— Такого! Такого! Я никогда не сближался с ними! Я никогда не участвовал в этих унизительных ритуалах притворства, интриг и ударов исподтишка, которые им требуются, чтобы соблюдать собственные интересы!
— Возможно, ты имеешь в виду общение с богинями?
— Разумеется, я именно это имею в виду! — взорвался Гадес.
Япис, хотя и пришел в замешательство от столь необычного проявления чувств своего господина, все же заговорил ровным, осторожным тоном:
— И Персефона потребовала слишком много, как ты говоришь, притворства и интриг, прежде чем ты ее оскорбил?
Гадес резко остановился и потер лоб, обдумывая вопрос Яписа.
— Нет, — честно ответил он.
— Но ты с ней все же общался, беседовал?
— Да, да, да! — признал Гадес, и только тут суть произошедшего дошла до него.
Ему ведь было очень приятно. Персефона проявила такой интерес к его владениям, и с ней было так легко говорить... совсем не так, как с Афродитой, или Афиной, или... губы Гадеса презрительно искривились, когда он вспомнил о молодых богинях, с которыми ему приходилось встречаться. Все они были избалованными красавицами, редко думавшими о чем-либо таком, что выходило за пределы их собственных потребностей и желаний. И когда голос Персефоны зазвучал холодно в ответ на то, что она восприняла как оскорбление, Гадес мгновенно припомнил тех бессмертных прелестниц и просто сбежал.
— А ты оскорбил ее намеренно? — спросил Япис.
— Разумеется, нет! — Гадес снова принялся нервно шагать взад-вперед. — Мне показалось забавным то, что она сказала. — Он бросил на Яписа мрачный взгляд. — Она решила, что ты принадлежишь к числу душ умерших.
Губы Яписа дернулись, как будто он с трудом сдерживал улыбку.
— Я рассмеялся, а потом заговорил с ней как с ребенком. Это ее весьма обидело. И она повела себя как любая другая богиня. — Гадес пожал плечами.
— Ты говоришь, она повела себя как любая другая богиня. Но тогда, я полагаю, обеденная зала уже разрушена до основания, а Персефона покинула Подземный мир? — спросил Япис.
— Нет, она... Нет. Она осталась сидеть на месте и ничего не разгромила. — Он замер, уставившись в вопрошающие глаза Яписа.
— Тогда, судя по всему, она повела себя совсем не как оскорбленная богиня, — вполне логично заметил Япис. — А что она сделала?
— Она сказала, что не привыкла выступать в роли предмета насмешек, — ответил Гадес.
— А ты что на это ответил?
— Я принес извинения и ушел.
— Могу ли я предположить, что в следующий раз ты принесешь извинения и останешься на месте, мой господин? — спросил Япис.
— В следующий раз?..
Гадес почувствовал, как в его груди разрастается слишком знакомое ощущение... Он знал, что скоро оно поднимется к горлу и он проведет еще одну отчаянную, бессонную ночь. Проклятый холерик... Именно так и назвал его Гермес.
Япис кивнул.
— В следующий раз.
— Она другая... — Голос Гадеса упал, бог заговорил тихо, напряженно.
— Да, это верно.
— Она не шарахается от душ умерших. Она... — Гадес умолк, вспоминая румянец на ее щеках, ее любопытство и теплоту взгляда. И процедил сквозь стиснутые зубы: — Мне следует держаться подальше от нее, пока она здесь.
— Друг мой... — Япис положил руку на плечо бога. — Но почему бы не позволить себе насладиться ее присутствием?
— И к чему это приведет? — Гадес потер грудь и стряхнул с плеча руку даймона. — Если я почувствую вкус жизни, а потом она уйдет или потеряет интерес ко мне... а так оно и случится, — с чем я останусь? Мне этого недостаточно, Япис. Мне всегда было недостаточно этого.
И так и должно быть, подумал Гадес, опять принимаясь шагать, потому что есть то, что отделяет его от других бессмертных. Он, в отличие от остальных богов и богинь, страстно стремился к тому, что снова и снова видел, наблюдая за душами смертных... но ни разу не замечал подобного между бессмертными.
— Мой господин, — негромко произнес Япис, — разве не лучше испытать хотя бы миг счастья, нежели не иметь его вообще?
— Я не так устроен, как все они. Я не понимаю, как можно смотреть на любовь как на игру.
Япис заглянул в измученные глаза бога и увидел там все то же бесконечное одиночество, которое Гадес прятал в себе в течение бесчисленных столетий. Даймон подумал о Персефоне. В юной богине было нечто совершенно особенное, что-то скрывалось за ее непревзойденной красотой и ее даром вдыхать свет в темноту. Гадес не должен отвергать Персефону. Если он это сделает, подумал Япис, то, пожалуй, навсегда захлопнет дверь перед любым шансом облегчить мрачную тоску своего существования.
Но как убедить Гадеса не избегать богини? Его господин вообще не привык к гостям. Все его бытие было распланировано, упорядочено и организовано, и в нем просто не было места для других бессмертных. А богиня весны определенно нарушала распорядок. И к тому же она была прекрасной, оживленной и загадочной.
Если бы Гадес мог чувствовать себя с ней так же легко, как с бесчисленными умершими!..
— Может, в этом и скрыт ответ, господин.
Гадес вопросительно посмотрел на него.
— Представь, что Персефона — просто одна из душ умерших.
— Япис, это глупо!
— Почему? — Даймон разочарованно развел руками. — Ты постоянно борешься с самим собой, Гадес! Ты говорить, что тебе следует держаться подальше от нее, но я же вижу в твоих глазах свет, которого не видел уже целую вечность! А что, если богини судьбы вдруг подобрели и среди бессмертных появилась та, что похожа на тебя? Но как ты узнаешь об этом, если будешь прятаться от любых проявлений жизни? Дай этой богине шанс, мой господин!
Прежде чем Гадес успел ответить, Япис вскинул голову, как будто прислушиваясь к внутреннему голосу.
— Она только что позвала меня.
— Ну так иди к ней! — приказал Гадес.
Однако стоило Япису исчезнуть, как бог снова громко окликнул его.
— Мой господин? — Япис снова материализовался рядом с ним.
— Попроси богиню весны завтра присоединиться ко мне в большом зале. Скажи ей, что, если ее все еще интересует Подземный мир, она может вместе со мной послушать жалобы и просьбы умерших и это даст ей блестящую возможность познания. — Гадес говорил быстро, как будто боялся передумать.
Япис загадочно улыбнулся.
— Очень хорошо, мой господин.

— Так, значит, завтра, богиня, — сказал Япис.
Он уже поклонился и попятился к выходу из покоев Лины, когда в распахнутую дверь ворвалась Эвридика и налетела на него сзади.
— Ух! — Япис пошатнулся, не устоял на ногах и растянулся на полу.
Лина и Эвридика, одинаково разинув рты, уставились друг на друга. Лина улыбнулась. Япис обычно выглядел так сдержанно, почти величественно — и вдруг он очутился лежащим плашмя, а его тога смешно задралась. Лина с трудом удержала громкий смех.
Эвридика тихонько пискнула. Ее голосок прозвучал нежно, легко и восхитительно. От этого Лина окончательно потеряла самообладание.
Япис встал, стараясь восстановить пострадавшую гордость, но мелодичный женский смех более чем вознаградил его за нелепую ситуацию, и Япис тоже расхохотался.
Как ему хотелось, чтобы все это увидел Гадес! Этому богу уж слишком недоставало смеха в жизни.
— Я, похоже, поскользнулся. — Все еще посмеиваясь, Япис оглядел гладкую поверхность мраморного пола под ногами. — Что-то тут было на полу, это точно.
— Думаю, это что-то зовется Эвридикой, — снова подавилась смехом Лина.
Эвридика безуспешно пыталась удержаться от хихиканья, зажав рот ладонью.
— Тогда я должен помнить, что впредь следует уделять особое внимание этой помехе.
Глаза Яписа светились весельем и, как решила Лина, увидев порозовевшие щеки Эвридики, возможно, чем-то еще. Она задумчиво проводила взглядом даймона, снова поклонившегося ей и на этот раз благополучно покинувшего комнату.
— Ох, Персефона, ну и денек у меня был! — Эвридика подбежала к ближайшему платяному шкафу. Напевая какую-то бодрую мелодию, призрачная девушка открывала ящик за ящиком, пока не нашла ночные сорочки богини. — Япис нашел отличную бумагу и уголь, и я уже начала чертить план дворца.
— Это замечательно, Эвридика, — сказала Лина.
Все еще размышляя над особым светом, который заметила в глазах даймона, она почти не слышала, что говорила Эвридика, лишь рассеянно кивала и позволила маленькой девушке снять с нее платье. Потом так же рассеянно подняла руки, и Эвридика через голову набросила на нее длинное ночное одеяние. Лина провела ладонями по ткани. Это был белый атлас, покрытый затейливой вышивкой... разумеется, вышивка изображала нарциссы. Нежная ткань была подобна теплой воде, касавшейся кожи.
— Подойди к тому столу и сядь, а я расчешу тебе волосы. У тебя усталый вид, — сказала Эвридика.
Она внимательно изучала свою богиню и, конечно же, заметила темные тени под фиолетовыми глазами.
Лина села на мягкий пуфик перед туалетным столом и вздохнула от удовольствия, когда Эвридика принялась расчесывать ее волосы. Она и не осознавала до этой минуты, насколько устала. Девушка весело рассказывала, как составляла карту дворца. Звук юного голоса был почти таким же успокаивающим, как прикосновение рук Эвридики. Лина почувствовала, как расслабляются ее плечи и мысли.
После того как Гадес стремительно покинул обеденный зал, Лина покончила с едой и остатками вина в бутылке. Нет. По правде говоря, сначала она долго ругалась и ворчала в адрес мужчин вообще, а уж потом решила, что незачем из-за очередной дурацкой выходки какого-то мужика лишать себя потрясающего ужина. Она доела необыкновенно вкусные блюда и допила восхитительное вино, а потом вслух произнесла имя Яписа. Через какие-то секунды он откликнулся на ее зов, готовый проводить Лину обратно в ее покои. Пока они шли по длинным коридорам, даймон неопределенно рассуждал о том, что в их Подземном мире гости случаются чрезвычайно редко, а потому у него нет особого опыта, как их принимать и беседовать с ними. Он еще выразил надежду, что Лина не будет слишком строго и слишком поспешно судить ни его самого, ни Подземный мир в целом.
Лина прекрасно поняла, что именно скрывалось за этими словами. Конечно, он имел в виду не себя, а Гадеса. Он откровенно приносил извинения за поведение своего бога. Подогретый вином раздражительный характер подстрекал Лину передать Гадесу особо цветистое послание на итальянском, но остатки здравого смысла, к счастью, заставили ее не раскрывать рта. Гадес — бог, а она находится в его владениях. Не слишком умно враждовать с ним, к тому же теперь, когда Гадеса не было рядом, Лина немножко подумала и пожалела о своем маленьком срыве. Гадес ведь не какой-нибудь разведенный мужчина средних лет, с потливыми ладонями, который пригласил ее на ужин для того, чтобы пожаловаться на непомерные расходы, а на десерт немножко полапать ее. Гадес — могущественный бессмертный, существо, о котором она слишком мало знала.
К тому же, если рассудить здраво, почему она вообще набросилась на него? Ну да, за ужином у него постоянно и непредсказуемо менялось настроение, но в то же время он был интересен и сексуален. И слова Яписа о том, почему его богу недостает хороших манер, определенно имели смысл. Он просто не привык к гостям. И его социальные навыки слегка заржавели. К тому же насколько вообще должен быть вежлив любой бессмертный? Лина вспомнила о властных манерах Деметры и бесцеремонной грубости Эйрин. По сути, резкое поведение Гадеса вполне соответствовало поведению этих двух особ.
Эвридика наконец закончила расчесывать ее волосы, но девушка, безусловно, ощутила напряжение Лины — потому что мягкие, прохладные руки начали массировать ей плечи. Лина вздохнула и закрыла глаза, стараясь успокоиться.
У нее ведь на самом деле не было причин срываться на Гадеса. Он вовсе не намеревался обидеть ее своей шуткой, он просто обращался с ней как с наивной юной богиней, какой Лина и выглядела, и ее глупое проявление характера вряд ли улучшило его мнение о Персефоне. Если Лина хочет, чтобы он обращался с ней как со взрослой, она и вести себя должна соответственно.
Merda! Она провела здесь меньше суток, а уже устроила вокруг себя кутерьму. Она что, выжила из ума? В конце концов, ее отправили в Подземный мир, чтобы выполнить определенную работу. Что ж, по крайней мере, ей хватило ума согласиться, когда Япис многословно сообщил ей о приглашении Гадеса присоединиться к нему на следующее утро, чтобы выслушать ходатайства умерших. Она должна отбросить личное и смотреть на все как на работу, ради которой Деметра прислала ее сюда. Необходимо, чтобы умершие видели ее, потому что ее присутствие может принести им успокоение. Правда, Лина ничего не могла поделать с тем, что ей просто хотелось провести как можно больше времени с Гадесом, потому что темнокожий бог заинтересовал ее, что, безусловно, было глупостью... основательной глупостью...
Но в то же время неоспоримой правдой.
Лина понимала это. И пока Эвридика успокаивала ее растрепанные нервы, Лина хотя бы призналась себе в этом. Гадес зачаровал ее, как и все в Подземном мире. Ее влекло к богу, но, возможно, лишь потому, что она очутилась в совершенно незнакомом месте, и потому, что этот невероятный мир был таким новым и необычным. Как же ей не удивляться завораживающим чудесам, что окружали ее? И вся эта магия естественным образом включала в себя бога, отвечающего за нее. Так что нет ничегошеньки удивительного в том, что Лине хочется узнать о Гадесе как можно больше.
По крайней мере, так она себе говорила.
— Персефона, да ты уже почти спишь! — сказала Эвридика. Она взяла свою богиню за руку и потянула к кровати с балдахином. — Ложись-ка. Я тебе спою. Ту песенку, которую обычно пела мне мама.
Слишком уставшая, чтобы возражать, Лина позволила юному духу уложить себя в роскошную, невероятно широкую постель. Эвридика устроилась рядышком. Поглаживая богиню по волосам, она начала напевать нежную колыбельную — в ней говорилось о малыше, который на крыльях ветра улетел в яркую страну снов.
— Эвридика... — сонно пробормотала Лина.
— Да, богиня.
— Спасибо, что так заботишься обо мне.
— Я лишь рада этому, Персефона. Не за что благодарить.
Сон мягко наплыл на Лину, и ей приснилось, что она летит на крыльях ветра, преследуя тень Бэтмена.

Глава двенадцатая

Великий зал вполне отвечал своему названию. А Лина-то думала, что обеденный зал и ее покои выглядят потрясающе... но они просто бледнели в сравнении с тронным залом Гадеса. Это помещение было необъятным, даже если судить о нем в масштабах гигантского дворца. Здесь преобладали три цвета: черный, белый и пурпурный. Пол, стены и невероятно высокий сводчатый потолок были сделаны из того же абсолютно черного мрамора, что и наружные стены дворца; из него же было выстроено возвышение со ступенями, на котором красовался трон, — и он был, похоже, вырезан из цельной глыбы камня неземной белизны; что это за камень, Лина не поняла. Рядом с троном на помосте стоял еще и высокий узкий стол из того же молочно-белого камня. На столе лежал серебряный шлем, показавшийся Лине смутно знакомым. Лина присмотрелась и поняла наконец, где она видела его прежде. Именно этот шлем был изображен на флаге, развевавшемся над дворцом, и на ливреях конюхов. Шлем сверкал, отражая огоньки свечей, и для описания его красоты у Лины не нашлось бы слов. Она заставила себя оторвать взгляд от шлема и обратить внимание на пурпурные канделябры и подсвечники — они были сделаны из прозрачного сверкающего камня, знакомого Лине: это был аметист.
Лина застыла на пороге зала, слегка испуганная его величием. Она внезапно почувствовала себя маленькой и незначительной и очень, очень смертной.
— Что-то не так, Персефона? — спросила Эвридика.
Лина глубоко вздохнула. Ты богиня, напомнила она себе. Да, всего лишь временно, но тем не менее богиня.
— Нет, милая, ничего не случилось. Я просто восхищаюсь этим залом. — Лина улыбнулась маленькому призраку.
— Гадес идет! — воскликнул Япис.
Гадес вошел в зал через другую дверь. Его золотые сандалии со звоном ступали по гладкому мраморному полу, и Лина, глядя на него, чувствовала, как с каждым шагом бога ускоряется ее сердцебиение. Он снова был в плаще. Плащ развевался за его спиной, подчеркивая четкие, мощные линии тела. Его похожее на тогу одеяние поначалу казалось черным, однако, когда на него упал свет канделябров, ткань вспыхнула, словно крылья ворона, заиграв оттенками пурпура и ультрамарина. Волосы Гадеса свободно падали на плечи черным водопадом. Скульптурный подбородок напряжен, выражение темного лица хмурое. Бог источал грубую мужскую силу.
В животе у Лины разлилась горячая волна. Ей пришлось сделать усилие, чтобы не ухватиться за прядь волос и не начать наматывать ее на палец.
Гадес поднялся на тронное возвышение. И, повернувшись, собирался уже сесть, когда заметил три фигуры, замершие у входа в другом конце зала. Его глаза поймали взгляд Лины и замерли.
— Персефона, — произнес он, слегка наклонив голову. — Я рад приветствовать саму весну в моем тронном зале.
Лина сглотнула, пытаясь как-то справиться с сухостью во рту.
— Благодарю тебя, Гадес, — сказала она, обрадовавшись, что голос прозвучал неожиданно сильно и чисто. — Я рада была принять твое приглашение.
— Прошу, подойди сюда, — предложил Гадес. Потом, оторвавшись наконец от лица Лины, он посмотрел на даймона, — Япис, распорядись, чтобы для богини принесли кресло.
— Разумеется, мой лорд.
Япис что-то негромко сказал через плечо, и тут же в огромном зале возникло движение. Через несколько мгновений призрачные слуги принесли и поставили на возвышении рядом с Гадесом изысканное серебряное кресло.
Лина пошла через зал. Она почувствовала взгляд темного бога и горделиво вскинула голову. Одеваться ей помогала Эвридика, и Лина порадовалась, что фиолетовый шелк, выбранный ею, отлично сочетается не только с цветом ее глаз, но и с аметистовыми люстрами, сияющими под потолком. Но она прекрасно понимала, что чудесная ткань, укрывавшая ее тело, не имела ровно никакого значения. Утром, одеваясь, она снова была поражена бессмертной красотой Персефоны. Лина знала — несмотря на суматоху, что царила сейчас в ее мыслях, она пересекала Великий зал с истинной грацией настоящей богини.
Когда она подошла к возвышению, Гадес сначала заколебался, но потом покосился на Яписа и встал навстречу Лине. Он предложил ей руку, точно так же, как накануне, когда помогал подняться в колесницу. Лина вложила пальцы в его ладонь, и темный бог медленно поднес руку богини к губам.
— Надеюсь, ты хорошо отдохнула ночью, богиня.
— Да, спасибо, — ответила Лина, стараясь не обращать внимания на мурашки, побежавшие по коже от прикосновения Гадеса.
— Рад это слышать, — сказал Гадес.
Лина довольно глупо улыбнулась и кивнула. Гадес сегодня опять был другим — более могущественным и более уверенным в себе, И было в нем что-то еще... обаяние, которое он, казалось, сознательно сосредоточил на гостье. Стоя рядом с Гадесом, Лина буквально физически ощущала силу его присутствия и нашла это немножко пугающим и при этом очень, очень сексуальным.
Надо признать, ей давненько не приходилось общаться с таким вот человеком — высоким, мужественным. Лина осторожно поглядывала на него, пока он помогал ей подняться по ступеням и подводил к креслу. Ладно, ей, пожалуй, вообще никогда не приходилось встречать мужчин, похожих на него. Да, Гадес воистину выглядел как бог.
— Эвридика, тебе незачем прятаться там, у двери. Ты можешь встать рядом со своей богиней, — сказал Гадес, обращаясь к девушке, все еще топтавшейся в дверях.
Лина, устыдившись, что забыла о маленькой призрачной подружке, шепотом поблагодарила Гадеса, пока Эвридика почти бегом пересекала зал и, быстро поднимаясь на возвышение, становилась рядом с креслом Лины.
— Все как обычно, Япис, — сказал Гадес.
Япис кивнул и исчез.
— Япис сейчас выйдет ко входу во дворец. Там он возвестит, что я выслушаю прошения. Первые души явятся очень скоро, — пояснил он, повернувшись к Лине.
— И ты этим занимаешься каждый день? — спросила Лина.
— Нет. — Гадес покачал головой.
— Ох... А как часто ты позволяешь душам умерших обратиться с просьбой? — спросила Лина.
— Каждый раз, когда чувствую, что это необходимо.
— Ох... — снова произнесла Лина, ощутив странную неловкость от этого краткого ответа.
Гадес увидел, как Персефона неуверенно провела рукой по волосам, и понял, что снова ведет себя так, будто высечен из холодного камня. «Дай этой богине шанс». Слова друга вспыхнули в памяти. Гадес откашлялся и склонился к Персефоне.
— Я чувствую потребности умерших. То есть не то чтобы я ощущаю их желания... скорее я ощущаю, когда у них нарастает беспокойство. Я знаю, когда они нуждаются во мне, и тогда открываю большой зал и выслушиваю ходатайства.
— Но это просто изумительный дар — отзываться на потребности душ смертных.
Гадес повернул голову, чтобы посмотреть в фиолетовые глаза богини. Их лица были так близко друг к другу... Гадес ощущал нежный, женственный аромат, исходивший от Персефоны.
— И у тебя не вызывает неприязни, что я так сильно связан с умершими?
— Конечно нет, — ответила Лина.
Гадес внезапно показался ей таким ранимым, что ей отчаянно захотелось протянуть руку и погладить его по щеке, разгладить морщины, пересекавшие красивый лоб... Но вместо этого она потянулась к Эвридике и коснулась руки девушки. Сжав пальцы Эвридики, Лина улыбнулась маленькому духу, и Эвридика улыбнулась в ответ.
— Кое-кто из моих лучших друзей тоже умер...
Гадес посмотрел на бледную девушку, на богиню... и вдруг в его груди зародилась надежда, и сладкая горечь этого чувства захлестнула Гадеса. Он приказал принести вина — иначе ему не скрыть было, что его сердце готово разорваться.
Слуги поставили рядом с ним маленький столик, и Гадес собрался с духом, наливая золотистый напиток в кубки.
Лина кивнула в знак благодарности, отпила глоток — и ее лицо расплылось в блаженной улыбке.
— О, это амброзия! Как вкусно! Спасибо, что подумал об этом.
Гадес наблюдал за ней как зачарованный. Почему она так отличается от других богинь? У нее не вызывают отвращения умершие. Она так откровенно заботится об Эвридике, даже называет ее подругой. Все, что большинство бессмертных воспринимает как нечто само собой разумеющееся, вроде амброзии и богатства, восхищает Персефону, как будто для нее такие вещи внове и ужасно интересны. Она была головоломкой, и весьма загадочной головоломкой, и Гадесу уже отчаянно хотелось разгадать ее.
— Если тебе она так нравится, я распоряжусь подавать почаще, — сказал он и приветственно поднял свой кубок.
Лина, внутренне сжавшись, осторожно коснулась его краем своего кубка. Напряженный, деревянный Гадес, накануне вечером так внезапно бросивший ужин, куда-то исчез. На его месте возник обаятельный, могучий бог. Щеки Лины загорелись, тело наполнилось теплом. Его темные внимательные глаза притягивали к себе. Растерявшись, Лина заставила себя отвести взгляд и оглядела тронный зал, чтобы слегка отдышаться.
Свет аметистовых люстр и канделябров отражался в серебряном шлеме. Шлем мрачно подмигивал, и почему-то на нем трудно было сосредоточиться.
— До чего же прекрасен этот шлем, — сказала Лина. — Я никогда не видела ничего подобного.
— Спасибо. Это дар Циклопа, — с улыбкой ответил Гадес, довольный похвалой.
Циклоп? Это, случайно, не тот одноглазый парень?
«Циклоп — одноглазое чудовище, подарившее Зевсу гром и молнию, Посейдону трезубец и Гадесу шлем...»
Отлично! Лина прервала внутренний энциклопедический монолог. Кем бы этот Циклоп ни был, у Лины определенно нет ни малейшего желания обсуждать это мифическое существо с Гадесом. И Лина сделала то, что и должна была сделать спокойная, собранная, зрелая женщина, — она сменила тему. Мгновенно.
— И твой трон тоже весьма необычен. Я так и не поняла, из какого камня он сделан.
— Это белый халцедон, — пояснил Гадес.
— И он тоже обладает какими-то особыми свойствами? — поинтересовалась Лина.
— Да, он развеивает страхи, подавленность и печаль. Думаю, это удачный выбор для тронного зала.
— Полностью согласна.
Гадес снова повернул к ней голову и чуть наклонился, так, что их лица оказались очень близко.
— А ты узнала цветные камни в этом зале?
— Это аметисты.
— Они того же цвета, что и твои глаза, Персефона, — вдруг радостно сказала Эвридика, ошеломленная открытием.
— Да, я тоже это заметил, — медленно произнес Гадес, не отводя взгляда от Лины.
В его низком голосе послышалась откровенная нежность, и тело Лины тут же откликнулось трепетом.
— Один из умерших просит позволения поговорить со своим богом! — официально возвестил Япис с другого конца зала.
Гадес неохотно отвернулся от Лины, а Лина внутренне встряхнулась. Какого черта, как она вообще сможет заниматься здесь делом, если рядом постоянно будет этот сочащийся сексуальностью бог? Ей уже почти хотелось, чтобы Гадес снова превратился в мистера Отстраненную Деревяшку. Почти.
Лина только надеялась, что Персефона, занявшая ее место в Талсе, преуспеет больше, нежели она сама в Подземном мире.
— Умерший может войти, — могучим голосом приказал Гадес.
Лина увидела, что Япис держит в руке то самое серебряное копье с двумя зубцами; даймон стукнул копьем о мраморный пол — раздался громоподобный звук. Одна из теней, толпившихся по другую сторону арочного входа, шевельнулась — и вошла в зал. Лина внимательно смотрела на духа, приближавшегося к трону. Это оказалась женщина средних лет. Лина не заметила видимых причин смерти на полупрозрачном теле. И подумала, что женщина была довольно привлекательной. Ее волосы были заплетены в косы и затейливо уложены на голове, словно корона… Пышное многослойное платье трепетало вокруг тела, как туманная завеса. Умершая остановилась у подножия трона, низко поклонилась и замерла; но Гадес сразу заговорил:
— Ты можешь выпрямиться, Стенопия.
Женщина разогнулась, но тут заметила Персефону и снова сложилась пополам в низком поклоне.
— Какая честь для меня — увидеть дочь Деметры...
Умершая говорила с сильным придыханием и напомнила Лине не слишком талантливого двойника Мэрилин Монро.
— Прошу, поднимись, — быстро сказала Лина, пытаясь понять, почему ей вдруг с первого взгляда не понравилась эта умершая.
Стенопия снова выпрямилась. Выказав должное уважение богине, она больше не обращала внимания на Персефону, устремив взгляд своих больших, сильно подведенных сурьмой глаз на Гадеса.
— Я пришла, великий бог, чтобы попросить позволения испить вод реки Леты и снова родиться в мире смертных.
Гадес пристально посмотрел на нее. И когда он заговорил, в его голосе прозвучали такая уверенность и божественная властность, что у Лины мурашки побежали по коже.
— Это довольно необычная просьба, Стенопия. Ты и сама знаешь, что духам тех, кто покончил с собой, редко позволяется испить вод Леты.
Лина вздрогнула. Эта женщина сама убила себя? Но почему?
Стенопия скромно потупила взор.
— Как тебе известно, великий бог, я на самом деле не собиралась умирать.
Она произнесла титул «великий бог» с откровенной нежностью. Лина почувствовала, как ее рот сам собой открылся. Женщина явно заигрывала с Гадесом!
В голосе умершей зазвучала легкая обида.
— Это был всего лишь трагический несчастный случай. Неужели я должна расплачиваться за него целую вечность?
— Что ты поняла, когда брела по берегам Ахерона? — резко спросил Гадес.
Стенопия помолчала, как будто приводя в порядок мысли. А когда она снова заговорила, ее слова звучали как мурлыканье.
— Я поняла, что поступила неразумно. И я никогда не повторю подобного, великий бог Подземного мира.
Гадес прищурился, в его низком голосе послышалась неприязнь.
— Значит, ты почти ничего не поняла. Ты загорелась похотью к Беллерофонту, юноше вдвое моложе тебя. Когда он отверг твои притязания, ты солгала мужу, заявив, что Беллерофонт пытался изнасиловать тебя. К счастью, Афина помешала ему убить юношу. Богиня проявила мудрость, отдав Беллерофонта твоей младшей сестре. Она куда больше заслуживала этого.
— Эта серая мышь совсем не заслужила такого мужа, как Беллерофонт! — взъярилась Стенопия, и от гнева черты ее лица исказились, став жесткими и грубыми.
Гадес продолжал, как будто Стенопия не произнесла ни звука:
— Да, ты не собиралась убивать себя, я это знаю. Ты хотела только напугать своих родных и причинить им такую боль и печаль, чтобы они отвергли брак, устроенный Афиной, и с позором изгнали Беллерофонта. Тебе просто не повезло, твоя горничная проспала и нашла тебя, когда уже было поздно, ты истекла кровью и тебя невозможно было спасти.
Стенопия отвела глаза от пронзающего взгляда бога и прижала ко лбу холодную белую руку, как будто слова Гадеса невероятно огорчили ее.
— В следующей жизни я буду вести себя более мудро, — с придыханием выговорила она.
— Но где же твое раскаяние, Стенопия? — ледяным тоном спросил Гадес. — Ты пыталась раздобыть любовь с помощью лжи и совращения. Однако любовь не растет на столь ядовитой почве.
— Но ты просто не понимаешь! — с отчаянием произнесла умершая. — Я так сильно его хотела! Он должен был в ответ захотеть меня! Я была все же красива и желанна!
— Любовь не растет на столь ядовитой почве, — повторил Гадес. — Страсть и желание — всего лишь малая часть любви, в ней есть еще кое-что, чего ты так и не поняла, — Гадес грустно покачал головой. — Я отказываю в твоей просьбе, Стенопия. Приказываю тебе вернуться к берегам Ахерона, реки скорби. Возможно, если ты проведешь там больше времени, это поможет тебе открыть сердце и понять, что есть в мире многое кроме твоих эгоистических желаний. И не проси о новой встрече со мной раньше чем через столетие.
Рот Стенопии открылся в беззвучном крике; мощный порыв ветра ворвался в тронный зал, закрутился вокруг умершей, как торнадо, подхватил ее и унес прочь.
Япис поднял копье, чтобы подать знак следующему духу выйти вперед, но Гадес взмахнул рукой, останавливая даймона. И повернулся к Лине.
— Что ты думаешь о моем приговоре? — спросил он.
— Думаю, ты поступил мудро, — без малейших колебаний ответила Лина. — Я не знаю всей истории этой женщины, но, судя по тому, что я услышала, она совершила нечто ужасное и ничуть не сожалеет об этом. Хотя она заставила меня кое о чем задуматься.
Гадес кивнул, предлагая Лине продолжить.
— Если бы она выпила воды Леты, она бы забыла свою прошлую жизнь?
— Да, — ответил Гадес.
— А как личность она изменилась бы или нет? Я хочу сказать, это забвение... ну, оно похоже на то, как если бы с доски стерли абсолютно все, или же в душе остаются старые склонности?
— Прекрасный вопрос, — сказал Гадес с одобрением. — Когда дух умершего выпивает воду Леты, все его воспоминания полностью стираются и душа рождается заново в теле какого-нибудь младенца. Однако в ней действительно сохраняются некоторые качества прежней личности. В конце концов, тело ведь всего лишь оболочка; именно душа определяет, кем оно станет — мужчиной или женщиной, богом или богиней.
— Что ж, это лишь подтверждает мудрость твоего решения. Стенопия, родись она заново, могла еще кого-нибудь сделать несчастным.
— Она построила свою жизнь на лжи... и то, что она лгала даже здесь, говорит не в ее пользу. Ведь эта душа больше всего жаждала не богатства или роскоши, она искала любви. Но любовь не может существовать там, где живут ложь и предательство, — сказал Гадес.
— Ты понимаешь самую суть любви, — задумчиво произнесла Лина.
Гадес немного помолчал, прежде чем заговорить снова, и в нем опять шевельнулась надежда.
— Я провел многие тысячелетия, изучая души умерших, и пришел к пониманию, что любовь знакома смертным неизмеримо лучше, чем богам.
Лина удивленно моргнула. Смертные лучше разбираются в любви, чем боги? Для женщины, которая успела развестись и годами не получала приглашений на свидание, слова Гадеса стали истинным потрясением.
— Ты действительно так думаешь? — недоверчиво спросила она.
Надежда Гадеса дрогнула — и исчезла.
— Да, я знаю, что это именно так, — ответил он с мрачной решимостью и кивнул Япису; тот в очередной раз ударил копьем о пол.
У Лины не было времени, чтобы подумать о реакции Гадеса на ее вопрос. По команде Яписа другая призрачная тень отделилась от толпы ожидавших. Бледная женщина неуверенно прошла через зал. Она была одета куда более сдержанно, чем Стенопия, и тем не менее ее одежда выглядела такой же дорогой, а волосы были уложены в похожую сложную прическу. Голову женщины венчала небольшая диадема. Когда она подошла поближе, Лина рассмотрела, что женщина полновата, но весьма привлекательна, и лет ей было, вероятно, за тридцать. А потом Лина вздрогнула, поняв, что алое пятно на платье женщины спереди есть не что иное, как открытая рана, все еще сочащаяся кровью.
Призрак низко поклонился.
— Персефона и Гадес, для меня великая честь предстать перед богиней весны, равно как и перед богом Подземного мира.
Голос женщины звучал сильно, величественно. Лина улыбнулась и склонила голову в знак приветствия.
— Привет тебе, Дидона. С какой просьбой пришла ко мне сегодня королева Карфагена? — спросил Гадес.
— Гадес, я молю тебя о благословении покинуть наконец край стенаний у реки Копит и проследовать в Элизиум.
Бог Подземного мира задумчиво взглянул на призрачную женщину.
— Ты уже справилась с горем из-за своей безответной любви, Дидона?
Женщина опустила взор, не с напускной скромностью, как Стенопия, а с таким выражением лица, которое было слишком хорошо знакомо Лине по прошлой жизни. Женщина просто хотела скрыть боль, отражавшуюся в ее глазах.
— Да, великий бог. Я больше не томлюсь по тому, чего не могу иметь.
Лина слегка передвинулась в кресле и посмотрела на Гадеса. Конечно, он не мог поверить Дидоне.
Гадес потер подбородок, изучая взглядом умершую королеву.
— И чему ты научилась за то время, что провела в краю стенаний?
— Что я должна гораздо больше верить в силу любви. Мне следовало понимать, что Аяксу просто необходимо время. Зевс ведь приказал ему покинуть меня, и что еще он мог сделать? Он ведь благочестивый человек и воин великой веры. Это не его вина. Мне надо было проявить большее понимание, большее желание... — Она умолкла, всхлипнув, и закрыла лицо руками.
— Дидона, ты еще не преодолела свои сожаления, — мягко произнес Гадес.
— Преодолела! — Дидона подняла голову, вытерла лицо. — Я плачу просто потому, что полна благоговения, как дитя, представ перед бессмертными, и от этого мои чувства взволновались. — Ее блестящие от слез глаза отчаянно смотрели на Лину, ища помощи богини.
Лина с сочувствием взглянула на женщину. Она слишком хорошо знала, каково это: быть брошенной и винить в этом только себя.
— Я выполняю твою просьбу, Дидона. Ты можешь отправиться в поля Элизиума с моим благословением.
Слова Гадеса поразили Лину до глубины души. Она вдруг обнаружила, что во все глаза таращится на бога, в то время как пышнотелая Дидона поспешно выходит из тронного зала.
И снова Япис поднял копье, а Гадес жестом остановил его.
— Ты не согласна с моим решением, Персефона? — Гадес повернулся на троне так, чтобы очутиться лицом к лицу с богиней.
Лина выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Ты богиня... ты богиня... никакая ты не богиня. Она заставила себя прекратить это мысленное бормотание. Куда более важно, что она женщина — женщина, которая в своей настоящей жизни любила, и была отвергнута, и совершенно точно знала, что должна чувствовать Дидона.
— Нет. Я не согласна с твоим решением.
Удивленный ее ответом, Гадес спросил:
— И ты можешь это объяснить?
— Для Дидоны дело не в Аяксе. Она слишком копается в себе, страдая и обвиняя себя. Она все еще остается жертвой. И какие бы уроки ни должна она была получить у реки плача, Дидона их не усвоила.
Гадес почувствовал, как в нем разгорается гнев. Да что эта Персефона может знать о любви и утратах? Эта юная богиня привыкла получать все, чего ей только захочется.
— И откуда ты это знаешь?
Лина сердито прищурилась в ответ на снисходительный тон Гадеса, но успела остановиться, прежде чем выложить все, что подумала. Ведь для Гадеса она была всего-навсего молодой богиней. Откуда ему было знать о ее настоящем прошлом, о ее сердечных ранах? Лина медленно, глубоко вздохнула и, крепко взяв себя в руки, приступила к объяснению.
— Видишь ли, тут была парочка важных моментов. Во-первых, ее выдало то, как она отводила глаза и всхлипывала. Во-вторых, ты внимательно слушал, что она говорила? — быстро продолжила Лина, не дав Гадесу возможности ответить. — Вся ее коротенькая речь состояла из одного большого «Я»: я, я, я, бедная я, бедная я, несчастная я... Добавь сюда еще и «это не его вина, это моя вина», и ты получишь один здоровенный комплекс вины. Ей совершенно не нужен рай, ей необходимо отправиться в гимнастический зал или, может быть, к психиатру и постараться избавиться от ненависти к себе. — Лина внезапно замолчала, соображая, знает ли вообще Гадес, кто такой психиатр.
Гадес склонил голову набок и озадаченно посмотрел на Лину. А потом сделал нечто такое, что по-настоящему ошарашило ее. Он улыбнулся. И хихикнул.
Лина захлопнула рот и глубоко вздохнула, пытаясь где-то в глубине нежной юности Персефоны отыскать свой собственный голос, и наконец была вознаграждена; она заговорила со стальной решимостью и откровенным сарказмом:
— Проверь-ка ты вот что, Гадес. Проверь этого парня, Аякса. Могу поставить золотую корону Деметры против твоей бриллиантовой люстры — Аякс сейчас находится в Элизиуме. И ради того чтобы оказаться в полях Элизиума рядом с ним, Дидона и заставила тебя отправить ее туда. Могу поспорить, Аякс очутился там совсем недавно, и это объясняет внезапное желание Дидоны переместиться в Элизиум.
Смех Гадеса утих, глаза потемнели.
— Ну хорошо. Следующее решение вынесешь ты, Персефона. Суди как следует, и посмотрим, насколько ты с этим справишься.
Лина напряженно кивнула. В ее уме пронеслись всего три слова:
«Ох!» и «Вот дерьмо...».
Япис ударил копьем бога о мраморный пол, и мрачный звон показался Лине вестью герольда о конце света.
На этот раз не одна, а сразу несколько призрачных фигур появились в арочной двери и приблизились к тронному возвышению. Лина насчитала с десяток духов. Ее сердце бешено колотилось, а вспотевшие ладони крепко сжимали подлокотники кресла. Ей достались не один-два просителя, а целая толпа! Это были женщины разного возраста, и их призрачные тела выглядели по-разному. Некоторые были такими же материальными, как Эвридика, а другие оказались настолько прозрачными, что были почти невидимы. Они шли все вместе, как стадо перепуганных овец, и сначала казались очень неуверенными, но потом заметили Лину, сидевшую рядом с Гадесом, и их поведение сразу изменилось. Они куда более смело двинулись вперед, и их шаги становились тверже по мере того, как они приближались к тронному возвышению. Достигнув подножия трона, они остановились и молча, с откровенным восхищением уставились на Лину. Потом самая старшая женщина опустилась на колени и склонила голову. Остальные последовали ее примеру. Очень долго, как показалось Лине, все молчали, пока наконец голос Гадеса не нарушил тишину.
— Что привело вас сегодня сюда?
Старшая женщина подняла голову. Она заговорила, отвечая Гадесу, но ее сияющие глаза не отрывались от Лины.
— Мы пришли, чтобы поблагодарить богиню весны за то, что она откликнулась на наши мольбы. Мы слишком долго были лишены присутствия богини.
Старшая женщина махнула рукой, и несколько более молодых спутниц встали и шагнули вперед. В подолах юбок они несли свежие цветы, которые и положили к ногам Лины.
Гадес наблюдал за Линой, вскинув бровь. Он хранил молчание, держа свое слово и предоставляя Лине самой разбираться с ситуацией.
Лина откашлялась и заставила себя держать руки на подлокотниках, хотя ей отчаянно хотелось запустить пальцы в волосы. Ты богиня, напомнила она себе в миллионный, наверное, раз, а богини не склонны нервно дергать себя за волосы... по крайней мере, публично.
— Должна сказать, для меня это настоящий сюрприз. Я рада, что вы пришли; а эти цветы просто чудесны. — Лина чуть повернула голову к маленькой призрачной девушке, стоявшей рядом с ней. — Эвридика поставит их в воду в моих покоях, и я буду о них заботиться.
Женщины заулыбались и радостно загомонили. Лина чуть-чуть расслабилась. Похоже, им не нужно было ничего, кроме благопожеланий. С этим нетрудно было справиться даже владелице пекарни из Талсы.
— Ты ведь не скоро покинешь Подземный мир, да, Персефона? — спросила старшая женщина.
— Нет, — твердо ответила Лина. — Не скоро.
Шесть месяцев — это уж точно «не скоро».
Призраки облегченно зашептались.
— Мы так рады, богиня... — начала было старшая женщина, но ее перебила мелодия, внезапно поплывшая по залу.
Лина удивленно моргнула. Музыка. Звуки музыки окутали ее. И это была невообразимо прекрасная музыка. Лина как зачарованная вслушивалась в мелодию, которая возвышалась и падала, словно невероятно сложная песня соловья. Музыка приближалась, превращаясь в настоящий поток звуков. Они легко бежали по каменистому дну чистого ручья, бились о низкий берег... и рушились, как водопад...
— Япис?.. — Голос Гадеса ворвался в мелодию.
Лина нахмурилась и мысленно пожелала богу заткнуться.
— Мой господин, я не...
Даймон умолк, когда сам музыкант вошел в зал. Он решительно зашагал к тронному возвышению, и призрачные женщины расступились, давая ему пройти. Лина внимательно посмотрела на музыканта, изумляясь, как прекрасно он играл. Это был вполне обычный молодой человек, он на ходу продолжал играть на маленькой деревянной лире, сверкавшей позолотой. Золото повторялось в его волосах и в нарядной ткани, обернутой вокруг тела так, что одно загорелое мускулистое плечо оставалось открытым. Он приблизился к трону, и мелодия изменилась, стала негромкой, ровной... и Лина с изумлением, заметила, что юноша смотрит не на Гадеса и не на нее. Его пылающий взгляд был устремлен на Эвридику.
— Почему вдруг живой человек осмелился явиться в Подземный мир? — возмутился Гадес, и музыка смолкла.
Лина задохнулась от потрясения. Так вот почему юноша показался обыкновенным! Он был живым!
— Кто ты? — прогремел бог Подземного мира.
Но ответил ему не молодой человек, а маленький призрак, стоявший слева от Лины.
— Это Орфей. Мой муж.

Глава тринадцатая

Голос Эвридики дрожал. Лина посмотрела на призрачную девушку. Та не отводила взгляда от своего супруга. Глаза Эвридики стали огромными, круглыми. Лицо совсем побелело.
— По какому праву ты вторгся во владения умерших? — резко спросил Гадес.
Орфей наконец отвел глаза от своей жены и низко поклонился сначала Гадесу, потом Лине. Его пальцы легко пробежали по струнам лиры, как бы проверяя инструмент. Когда юноша заговорил, он сопровождал свои слова чуть слышной мелодией, а его голос волшебным образом вплетался в музыку:

— О Гадес, правящий темным и молчаливым миром,
К тебе должны прийти все те, кто рожден женщиной.
Все самое прекрасное в конце концов
возвращается к тебе.
Ты — кредитор, которому все возвращают долги.
Совсем недолго мы живем на земле,
а сюда приходим навсегда, навечно.
Но я ищу ту, что ушла к тебе слишком быстро.
Этот бутон сорвали до того, как он успел расцвести.
Я пытался пережить мою потерю, но увы,
увы, я так люблю ее
И боль утраты медленно убивает меня.
Любовь слишком сильна, терпеливый бог.
Я молю тебя вернуть мне то, что
принадлежало мне.
Свяжи порванную нить ее жизни,
Оборвавшуюся так рано, —
Вот о чем я тебя молю, ведь это совсем немного.
Верни ее мне.
Она опять станет твоей, когда проживет
полную жизнь.
Потому что, ох, я так люблю ее,
Что боль от ее потери медленно убивает меня.

Орфей замолчал, но пальцы продолжали пощипывать струны, извлекая нежную, сладкую мелодию Сердце Лины отчаянно заболело. Музыка Орфея тронула ее так, как ничто никогда не трогало. Почувствовав на щеках влагу, Лина подняла руку и смахнула слезы; она и не заметила, когда они потекли.
Лина посмотрела на бога, молча сидевшего рядом. На его лице тоже отразилась печаль. Гадес заговорил было, но тут же умолк. Он медленно повернул голову и посмотрел в полные слез глаза Лины.
— Решать тебе. Я даровал тебе следующий приговор, да и Эвридика посвятила себя служению тебе. И только ты можешь освободить ее. Подумай хорошенько, богиня весны, — сказал Гадес, и в его голосе отразились чувства, звучавшие в песне Орфея.
Лина судорожно втянула воздух, впервые ощутив огромную ответственность, которая возлагается на богинь. Будущее Эвридики зависело от ее решения. Лина повернулась, чтобы хорошо видеть призрачную девушку.
Худенькая Эвридика замерла в полной неподвижности. Только слезы стекали по бесцветным щекам и падали на полупрозрачную ткань платья.
— Как ты умерла? — тихо спросила Лина.
Но Эвридика не ответила. Мелодия лиры изменилась, став мрачнее и суровее, подчеркивая слова певца:
— Всего лишь месяц прошел после нашей свадьбы... Мы отправились на прогулку при лунном свете. Она потеряла меня, заблудившись во внезапно упавшем тумане. И выбрала неверную дорогу. Вместо того чтобы привести Эвридику ко мне, ее любящему мужу, тропа завела ее в гнездо гадюк, и там Эвридика встретила безвременную смерть.
Хотя на этот раз Орфей не пел, его слова все равно звучали поэтично. Лина ощутила, как они набрасывают на нее чары грусти. Ей захотелось разрыдаться над трагической судьбой девушки Значит, виной всему был неверный выбор Эвридики, а потеря любимого мужа стала ценой ошибки… ценой, до сих пор тяжко давившей на ее душу. Так тяжко, заметила Лина, что Эвридика потеряла дар речи при появлении Орфея.
Лина потянулась к девушке и взяла ее за тонкую руку. Рука Эвридики была холодной, и Лина почувствовала ее дрожь.
— Я освобожу тебя, — сказала Лина сквозь слезы. — Ты сможешь вернуться к своей жизни и к своему мужу. Теперь я понимаю твою постоянную печаль, и я так рада, что могу помочь тебе!
Эвридика задрожала так сильно, что это стало заметно, губы девушки горестно искривились.
— Ох, милая! Только не тревожься обо мне. Со мной уж точно все будет в порядке. Япис отлично обо мне позаботится, да и Гадес тоже. — Лина сжала пальцы девушки, оглянувшись на Гадеса в поисках поддержки.
— Персефона вынесла решение. Я склоняюсь перед ним. Но у меня будет одно условие. — Взгляд темного бога вонзился в Орфея. — Эвридика сможет вернуться в мир живых, только если ты ни разу на нее не оглянешься; ты должен просто верить, что она следует за тобой. Как только ты выйдешь из дворца, ты не должен смотреть на нее до тех пор, пока она не покинет мои владения и не очутится окончательно в мире живых.
— Я готов подчиниться твоей воле. Она последует за мной, у меня нет сомнений. — Орфей поклонился Гадесу и Лине. — А затем я спою хвалу твоей благосклонности. — Он посмотрел в глаза Эвридике, и его слова превратились в напев:

Следуй за мной, следуй за мной
Теперь мы всегда будем вместе.
Ты навеки моя, ты навеки моя.
Теперь мы всегда будем вместе.

Лира Орфея источала волшебство. Бросив на жену еще один проникновенный взгляд, он повернулся и, продолжая напевать, как сирена, пошел к выходу из тронного зала, Эвридика двинулась за ним, как будто он тянул ее за невидимую веревочку Она споткнулась, спускаясь с тронного возвышения, но удержалась на ногах и неровным шагом пошла дальше. Но потом она оглянулась через плечо... И Лина была потрясена выражением глаз призрачной девушки. Эвридика выглядела так, словно сотрясалась в агонии.
Орфей, его музыка и Эвридика вышли из дворца Гадеса.
Гадес нарушил наступившее молчание.
— На сегодня прием окончен.
Япис в очередной раз ударил копьем о пол, и женщины, еще раз поклонившись Лине, растаяли за арочным входом, оставив ее с Гадесом и Яписом.
Ни один из них не произнес ни слова.
Лина никак не могла выбросить из головы выражение лица Эвридики, когда та следом за мужем уходила из зала. Девушка выглядела... Лина снова и снова наматывала на палец прядь волос... выглядела так, словно ее загнали в ловушку. Теперь, когда Орфей ушел и его чарующая музыка умолкла, Лина прокрутила в памяти всю сцену и почувствовала: что-то тут не так. Ее интуиция не говорила, а просто-таки кричала, что-то не так!
— Я хочу вернуться в свою спальню, — сказала наконец Лина, стараясь говорить как можно беспечнее. И кротко улыбнулась Гадесу. — Спасибо, что пригласил меня. Мне было очень интересно. — Она быстро спустилась с тронного возвышения, сдерживая дыхание и надеясь, что Гадес ее не остановит.
Потом обратилась к Япису, все так же стоявшему у входа в зал:
— Ты не мог бы проводить меня в мою комнату? Думаю, мне нужно немного отдохнуть. Я очень разволновалась из-за всех этих прошений.
Япис бросил вопросительный взгляд через ее плечо и, видимо, получил разрешение от Гадеса, потому что дружески кивнул ей и пошел вперед. Когда они очутились достаточно далеко, чтобы Гадес их не услышал, Лина остановилась и схватила даймона за рукав, заставив повернуться к себе лицом.
— Послушай, с Эвридикой что-то не так. Я это чувствую. То есть я ничего не ощущала, пока Орфей играл на своей лире, но как только он ушел, что-то сразу же изменилось, — сказала Лина.
— И чего бы ты хотела, богиня? — тихо спросил Япис.
— Мне хотелось бы пойти за ними — Лина представления не имела, что у нее вырвутся именно эти слова, но тут же почувствовала, что сказала именно то, что нужно. — Я должна понаблюдать и удостовериться, что приняла правильное решение, позволив ей уйти с ним.
Япис кивнул с серьезным видом.
— Да, не хотелось бы, чтобы ей причинили горе.
— Именно так.
— Тогда идем, — решительно произнес Япис. И быстро повел Лину к парадному выходу из дворца. — Вот эта дорога. — Он показал на тропу из черного мрамора. — Она еще недалеко ушла.
— Спасибо, Япис — Лина, поддавшись порыву, обняла даймона и быстро пошла по указанной дорожке.
— Весь Подземный мир открыт перед тобой, богиня, — громко сказал Япис ей вслед. — Ты можешь ходить куда угодно, приходить, когда тебе захочется.
И Эвридика принадлежит этому миру Ее примут в любой момент. Но Орфей — живая душа. Если он выйдет за ворота, он уже не сможет вернуться, пока жив.
— Я это запомню, — в ответ бросила Лина через плечо.

— Персефона отправилась за Эвридикой? — переспросил Гадес, глядя на даймона.
— Да.
Гадес беспокойно шагал по тронному залу.
— Орфей что-то скрывает. Его музыка зачаровывает, но слова звучат фальшиво. Маленький дух не хотел идти за ним.
— Согласен, господин, — сердито согласился Япис.
Гадес остановился.
— Тебе нравится Эвридика. — Это не было вопросом.
— Да, — кивнул Япис.
— Ты уверен?
— Эвридика рассмешила меня. А я не смеялся уже много тысячелетий.
— Ты понимаешь, что скрыто в ее сердце? — мягко спросил Гадес.
— Времени было слишком мало, к тому же она так молода, — беспомощно развел руками Япис.
Гадес кивнул.
— Да, понять женщин нелегко.
— Это верно.
— Принеси-ка мне шлем невидимости. Я пойду за Персефоной. Возможно, понадобится мое вмешательство, чтобы исправить эту ошибку.
На лице даймона отразилось облегчение.
— Спасибо, господин.
Взгляд Гадеса потеплел, он коснулся руки даймона.
— Тебе незачем меня благодарить, друг мой.
Япис подошел к столу, где лежал шлем невидимости. И решительно взял его. Как всегда, вес шлема удивил даймона. Ведь шлем выглядел таким изящным, и он действительно был таким, однако носить его было тяжело. Очень тяжело. Даймон принес шлем владыке Подземного мира.
Гадес взял шлем из рук даймона. И на некоторое время замер, размышляя.
— Япис, мне нужно, чтобы ты кое-что выяснил.
— Разумеется, господин.
— Проверь, появился ли недавно в полях Элизиума Аякс.
— Будет сделано, мой господин.
Темный бог кивнул. Потом быстрым движением надел шлем невидимости. Боль, в то же мгновение пронзившая его тело, была острой, мучительной. Гадес крепко сжал губы, готовый все вытерпеть Боль пройдет, напомнил он себе... ничто не дается просто так, бесплатно. Он глубоко вздохнул, справляясь с болью, и она отступила.
Япис наблюдал, как тело темного бога затрепетало, а потом исчезло. И сказал, обращаясь к пустоте перед собой:
— Приведи их обратно, господин.
Ответ Гадеса донесся до даймона уже с другого конца зала:
— Приведу...

Глава четырнадцатая

Лина то прибавляла скорости, то немного замедляла шаг. Она не выпускала из виду спину Эвридики, но в то же время держалась на таком расстоянии, чтобы не слышать музыки Орфея.
— Он что, вообще не устает? — пробормотала Лина себе под нос.
Когда она обдумала всю ситуацию прояснившимся умом, уже не подверженным влиянию неотразимых мелодий, что наигрывал маг, замаскировавшийся под музыканта, ей нетрудно было увидеть то ли гипнотический, то ли наркотический эффект музыки Орфея; она одинаково воздействовала на все и всех, до чего и до кого доносилась. Умершие души, стремившиеся к полям Элизиума, останавливались, когда Орфей проходил мимо них. Цветы и деревья склонялись к музыканту. Лина поймала себя на том, что и сама глупейшим образом улыбается, когда оказывается близко к Орфею и слышит его голос.
— Ух... Он похож на слишком сладкий леденец. Поначалу кажется потрясающе вкусно, но очень скоро начинает тошнить, — сообщила Лина в пространство, утешаясь звуком собственного, абсолютно не гипнотического голоса и коротко кивая удивленным душам умерших, кланявшихся ей, когда она быстро проходила мимо. — Мне следовало быть поумнее. Надо было больше внимания обратить на Эвридику, а не таращиться на этого поющего парнишку. И нечего было так раздуваться от гордости после истории с Дидоной. — Лина, сердясь на себя, сильно прикусила нижнюю губу.
Небо над ее головой изменилось, и Лину вдруг пронзило тревожным холодком. Она слишком хорошо знала, что угасающий свет означал приближение темной дороги, по которой они с Эвридикой шли из Верхнего мира.
Лина приказала себе не думать о дурных снах и темноте. Если Эвридика намерена снова пройти через все это, то и она должна пройти.
Впереди послышался яростный лай. Потом далекая музыка стала громче, и грозные звуки сменились совершенно щенячьим повизгиванием. Лина покачала головой. Какого черта... она поморщилась от неудачного каламбура... но какого черта делает этот самый Орфей? Держась на достаточном расстоянии от его одурманивающего напева, Лина тем не менее прибавила шагу и наконец побежала ровной трусцой. Длинные ноги Персефоны уверенно несли ее вперед. Дыхание было глубоким и ровным. Лина довольно улыбнулась. Тело Персефоны было не только молодым, оно было еще и сильным и выносливым.
Дорога резко повернула влево, и Лина перешла на шаг. Впереди, прямо перед ней, путь преграждал чудовищный, невероятных размеров пес.
Тварь подняла голову и угрожающе рыкнула, уставившись на Лину. Лина моргнула, не веря собственным глазам, но картина осталась прежней.
— У этой чертовой штуковины три головы... — пробормотала Лина.
Чертова штуковина зарычала. Лина стиснула зубы. В конце концов, это просто собака. Ну да, самая большая собака в мире. И у нее — merda! — три головы. Тварь предупреждающе оскалилась. Из трех пастей капала слюна. Три пасти? Лина улыбнулась. Этот пес был всего лишь увеличенной версией ее Эдит-Анны, слюнявой, добродушной Эдит-Анны, только умноженной на три. Смех Лины заставил три пары ушей насторожиться. Лина быстро шагнула вперед, говоря таким тоном, каким она обычно разговаривала с собаками, — это весьма отличалось от ее «кошачьего» тона... кошки терпеть не могут, когда с ними говорят как с младенцами.
— До чего же ты большой и симпатичный зверь! — ласково сказала Лина.
Змееподобный хвост осторожно шевельнулся.
— Ты просто чудо, никак не ожидала такое увидеть! И подумать только, я ужасно скучаю по своей Эдит-Анне, а ты так на нее похож! Ну, думаю, пока я здесь, ты вполне можешь стать моим большим плохим адским песиком, да? — Лина уже подошла к трехголовому монстру на расстояние вытянутой руки.
— Ар-ррр? — обалдел пес.
— Моей Эдит очень нравится, когда ее чешут за ухом. Наклонись-ка, я попробую...
Лина подняла тонкую руку к уху, одному из шести. Тварь склонила ближайшую голову. Лина почесала адского пса за ухом.
Голова испустила глубокий вздох и ткнулась носом в руку Лины, едва не сбив с ног. Две другие головы жалобно заскулили.
— Вот какая хорошая собачка, — усмехнулась Лина, поглаживая среднюю голову по влажному носу. Третья голова по-щенячьи взвизгнула. — Ну и ты иди сюда. Хочешь, почешу шейку?
Лина ласкала и гладила гигантского пса, а сама лихорадочно вспоминала его имя.
Цербер — сторожевой пес Подземного мира. Его работа — пожирать души, которые пытаются сбежать из царства умерших, и не пропускать живых, пытающихся проникнуть во владения Гадеса.
— Ну, ты со своей работой не справился, большой мальчик, — сказала Лина.
Пес заскулил, и все три его морды виновато вытаращили огромные глаза.
— Ничего, не переживай, Орфей и меня тоже сумел одурачить.
Хвост со свистом разрезал воздух.
— Ладно, я во всем разберусь. Я намерена пойти за этим подозрительным музыкантом и Эвридикой. А ты уж присмотри, чтобы господин Золотой Язык не проскочил мимо тебя во второй раз. — Лина попыталась заглянуть разом во все три пары собачьих глаз. — Ты ведь понимаешь?
Цербер вильнул задом и громко фыркнул.
— Отлично, я много раз смотрела сериал про Лэсси, так что отлично понимаю, когда собачка говорит «да». Будь хорошим мальчиком… то есть мальчиками. Увидимся еще, когда буду возвращаться.
Еще раз почесав за ухом стража Подземного мира, Лина пошла дальше, а грозный Цербер повизгивал ей вслед, как счастливый щенок... щенки. Лина спешила, и ей снова пришлось перейти на бег.
— Мне пора уже перестать удивляться ее поступкам, — пробормотал Гадес себе под нос.
Он наблюдал, как Персефона обезоружила чудовищного монстра, адского пса Цербера, — с такой же легкостью, как и его ужасных жеребцов. Надежно укрытый шлемом невидимости, он шел следом за богиней и слышал, как она ругала себя за то, что позволила музыке Орфея повлиять на решение. Но разве и он сам не поддался магии этого смертного? А он ведь был достаточно искушенным богом, весьма опытным в управлении своим королевством.
По правде говоря, хотя Персефона и была богиней, но она все же оставалась настоящим ребенком по меркам бессмертных. И тем не менее она продолжала удивлять его, проявляя изумительную интуицию и зрелость. Например, Гадес был совершенно уверен: Япис вскоре доложит ему, что Аякс действительно недавно очутился в полях Элизиума. Как Персефона сумела распознать в словах Дидоны обман, когда он сам видел лишь одинокую женскую душу, впервые оказавшуюся перед ликами бессмертных и напуганную этим? И Персефона возразила ему, но не как ослепленная раздражением богиня, а логично и разумно... Гадес хихикнул, вспомнив предложенное ею пари; Персефона наверняка выиграла его. До того как эта юная богиня пришла в его владения, Гадесу и в голову не пришло бы ничего подобного, но теперь он видел: это не просто юная бессмертная пустышка.
Персефона приласкала Цербера, и Гадес внезапно ощутил прилив ревности, когда богиня уделила внимание слюнявой трехголовой твари. Темный бог стиснул зубы. Ему хотелось, чтобы Персефона прикоснулась к нему. Это его потрясло, но отрицать очевидное Гадес не мог. Он задумался — а может, прав Япис, лучше испытать хотя бы один миг счастья, чем отказаться от него вовсе.
И от этих мыслей ладони темного бога стали влажными.

Спеша по черной дороге, Лина решила, что нужно будет еще раз навестить трехголового пса. И может быть, прихватить с собой какое-нибудь угощение. Эдит-Анна, например, обожает бекон. Наверняка в кухнях ада смогут зажарить для Лины несколько маленьких кусочков бекона. Лина вспомнила о размерах пса... ну ладно, может быть, им придется зажарить очень большой кусок бекона.
Дорога снова резко повернула, и Лина остановилась, едва не свалившись в озеро, которое, казалось, само тянулось к ее ногам, желая проглотить их. Воды озера были плотными, черными, маслянистыми. Лина посмотрела на другую сторону — берега видно не было. Озеро окружала тьма, и от этого казалось, что оно уходило в бесконечность.
Лина содрогнулась.
Ты богиня, напомнила она себе. Надо как следует обдумывать свои слова. «Освети скрытое», — подсказал ей внутренний голос.
Со вздохом облегчения Лина подняла руку и приказала:
— Мне нужен свет!
Сияющий шарик выскочил из ладони.
— Чего желаешь, богиня?
Лина подпрыгнула и пискнула совсем не божественным образом. Из тьмы рядом с ней возник похожий на скелет человек. Он был одет в нечто серое, волочившееся по земле. В руке у него был длинный посох с загнутым концом, напомнивший Лине весла, которыми гондольеры направляли свои лодки по Большому каналу. Но на этом сходство скелетоподобного человека со смертными и заканчивалось. Он был мрачным существом, его огромные, янтарного цвета глаза сияли жутковатым светом. Лине даже не пришлось обращаться к памяти Персефоны, чтобы вспомнить его имя. Это был не кто иной, как Харон, лодочник Гадеса.
— Я хочу последовать за Орфеем и Эвридикой. Ты ведь переправил их через это озеро?
— Да, богиня.
— Вот и мне тоже нужно.
— Как прикажешь, богиня. — Харон взмахнул рукой, и тут же прямо у их ног на водах озера появилась лодка.
Твердя себе, что не следует думать о затонувших судах, бездонных озерах и страшных тварях, которые могут обитать в воде, Лина забралась в маленькое суденышко и села в середине. Харон шагнул в лодку и наклонился, чтобы оттолкнуться посохом от берега, но замер, не закончив движения, как будто к чему-то прислушиваясь. Потом быстро, коротко кивнул и наконец направил лодку вперед.
— Нам недолго плыть, богиня.
Лина кивнула и попыталась расслабиться, но ей это не удалось. Она не отводила взгляда от далекого берега. А на воду даже не смотрела. В ее памяти сама собой всплыла сцена из «Властелина колец», когда Фродо и Сэм пересекали Мертвые болота. Она содрогнулась от страха, что если посмотрит в воду, то может увидеть отражение лиц умерших. Ее единственным утешением был шарик света, преданно маячивший над плечом.

Она выглядела испуганной, настолько испуганной, что Гадес чуть не сорвал с головы шлем невидимости и не выдал своего присутствия. Потом вспомнил, как Персефона отреагировала, когда он упомянул, что она слишком молода и избалована. Пожалуй, она не порадуется тому, что Гадес вмешался в ее дела, да еще воспользовался невидимостью. Да, Персефоне не понравится его поступок: он ведь тайком последовал за ней. Но сердце Гадеса шептало: подхвати ее на руки, избавь от страха... Гадес, как всегда, подчинился голосу разума, но впервые за тысячелетия его существования ему отчаянно хотелось последовать зову сердца.
Харон ощущал присутствие своего бога. Он знал, когда именно Гадес ступил на борт его лодки. Харон также знал, что Гадес хочет скрыть свое присутствие от богини. Лодочнику пришлось проявить осмотрительность и осторожность. Поэтому Харон, стоя на противоположном конце маленького суденышка, не отводил глаз от Персефоны. Он видел, как богиня цеплялась за скамью, на которой сидела, — с такой силой, что костяшки изящных пальцев побелели. Она напряженно выпрямилась, как будто старалась бросить вызов собственному страху. Ее маленький огонек, освещавший пространство вокруг богини, окружал Персефону живым пузырем света, почти таким же удивительным, как ее красота.
Лодка наскочила на волну и пугающе качнулась. Персефона вздрогнула.
«Поосторожнее и побыстрее!»
Гнев Гадеса ворвался в мысли Харона. Лодочник склонил голову, давая знать, что все понял, и содрогнулся от силы ярости темного бога. Однако благодаря присутствию бдительного владыки Подземного мира остаток пути прошел гладко.

— Иди по дороге вон в ту сторону, богиня. — Харон показал вперед, в темноту. Лина шагнула с борта лодки на берег. — Ворота Гадеса как раз там. А за ними ты найдешь выход в Верхний мир.
Лина вдруг осознала, что совершенно не нуждается в подсказках Харона. Деметра была права, ее тело как будто бы само ощущало, как выйти в Верхний мир. Однако Лина вежливо улыбнулась лодочнику.
— Спасибо, Харон. Дорога отсюда мне уже знакома. — Она сделала пару шагов, остановилась и снова повернулась к высокому полускелету. — Ты ведь будешь здесь, когда я вернусь, да?
Харон чуть не улыбнулся.
— Да, богиня.
— Очень хорошо.
Лина, окруженная светом, пошла прочь от озера. Гадес, оставаясь невидимым, последовал за ней.
Ворота из слоновой кости уже виднелись впереди. К счастью, ни зловещего тумана, ни дурных снов поблизости не наблюдалось. Почти бегом миновав ворота, Лина поискала взглядом полупрозрачную фигуру Эвридики, но не увидела ничего, кроме бархатной тьмы. Лина остановилась и внимательно прислушалась. До нее донеслась музыка, но неотчетливо, издалека.
Ох, пожалуйста, пожалуйста, только бы мне не опоздать, мысленно взмолилась Лина, со всех ног бросаясь вперед.
Она вихрем промчалась сквозь рощу призрачных деревьев. Потом наконец увидела туннель и вздохнула с облегчением, когда заметила в нем два силуэта. Лина двигалась стремительно и бесшумно, и в один миг преодолела расстояние, отделявшее ее от Эвридики.
Эта музыка была уж слишком сладкой... Лина почувствовала, как расслабляются ее плечи, как она сбивается с шага… Ей надо немножко отдохнуть, а уж потом...
«Не слушай его лиру!»
Эти слова громко прозвучали в сознании Лины, и сила богини вышвырнула из ее головы назойливые ноты песни Орфея. Ум Лины разом прояснился, и она услышала еще кое-что, ранее скрытое чарами мелодии, — рыдания Эвридики.
Как будто почувствовав присутствие Лины, девушка оглянулась. Когда она и в самом деле увидела свою богиню, лицо ее изменилось от наплыва чувств. Лина видела, что Эвридика сопротивляется соблазну песни Орфея. И хотя они уже почти добрались до выхода из туннеля, маленькая призрачная девушка все еще едва волочила ноги, пытаясь остановиться, собирая все внутренние силы, чтобы воспротивиться магической музыке своего мужа. Эвридика беззвучно шевельнула губами, глядя на свою богиню:
«Помоги мне...»
Орфей вышел на солнечный свет.
Гадес вскинул руку, чтобы снять шлем невидимости и сделать то, чего никогда прежде не делал: он собирался взять назад свое слово и отказаться выпустить Эвридику из Подземного мира.
Но прежде чем он успел взяться за шлем, Персефона рванулась вперед. Она крепко схватила Эвридику за руку, не дав маленькому призраку сделать последний шаг, пересечь границу Подземного мира и выйти на свет. А потом нежным голоском, очень похожим на голос Эвридики, она обратилась к музыканту, который остановился впереди, решительно глядя перед собой:
— Ох, вот беда! Орфей, посмотри! На солнце мое платье стало совсем прозрачным! А у меня под ним ничегошеньки не надето!
Самоуверенный молодой музыкант с победным возгласом развернулся... но его самодовольство разом растаяло, когда он понял, что видит не только свою жену, но и богиню Персефону. Обе женщины все еще находились в безопасной тьме, у выхода из туннеля, ведущего в Подземный мир.
— Не-е-ет! — Отчаянный крик Орфея эхом разнесся по туннелю.
Музыкант рванулся вперед.
Невидимый Гадес вскинул руку и мысленно отдал приказ.
И когда живое тело музыканта попыталось пересечь границу сумрачного входа во владения Гадеса, воздух перед ним отвердел. Орфей выпятил подбородок и попробовал прорваться через невидимый барьер, однако ничего не получилось. Чем сильнее Орфей колотился о плотный воздух, тем крепче становилась преграда.
— Ты моя! Ты принадлежишь мне!
В голосе Орфея не осталось и следа соблазнительности или волшебства; его слова звучали жестко и грубо.
Эвридика отшатнулась, как будто испугалась, что Орфей ее ударит. Лину охватила обжигающая ярость.
— Ах ты, злобное отродье! Ты не можешь владеть чужой душой! Убирайся обратно в свой мир! — рявкнула Лина. — Оставь Эвридику в покое!
— Ни за что! Она всегда будет моей! — закричал в ответ Орфей.
Лина покачала головой. Она хорошо знала этот тип мужчин. Орфей никогда не удовлетворится просто любовью женщины. Такие, как он, должны контролировать каждый шаг подруги, им нравится покорять, порабощать.
— Прочь отсюда, сопляк! — Лина вложила весь свой гнев в эти слова.
Приказ ударил музыканта, сбил его с ног и отшвырнул от входа в туннель... Орфей летел все дальше и дальше, пока наконец не исчез из вида.
Лина мрачно улыбнулась. Никому не следует спорить с богинями.
Не догадываясь, что за ними наблюдает невидимый бог Подземного мира, Лина обняла тихо плачущую Эвридику. Поддерживая ослабевшую девушку, она повернулась спиной к выходу и повела Эвридику в благодатную тьму туннеля, к роще белых деревьев. Очутившись под их укрытием, Эвридика без сил опустилась на мягкую темную землю. Девушка все еще плакала и дышала так, словно только что закончила бег на марафонскую дистанцию.
— Ты п-пошла за м-мной... — с трудом выговорила Эвридика, пытаясь восстановить дыхание.
Лина села рядом с ней и крепко обхватила за плечи.
— Разумеется, пошла. Я видела — тут что-то не так. Мне очень жаль, что я позволила тебе уйти... это все его музыка. Из-за нее я не могла как следует соображать, но как только Орфей увел тебя, я поняла, что ты совсем не хотела идти с ним.
— Нет! — Призрачная девушка содрогнулась, но ей явно стало лучше в объятиях богини. — Я не хотела с ним идти!
— А та ошибка, которую ты якобы совершила... Дело ведь не в том, что ты ошиблась тропой и пошла туда, где тебя ожидала смерть, так? — спросила Лина.
— Нет! — воскликнула Эвридика. Голос ее окреп, — Это был он! Он был моей ошибкой. Я была уж слишком молода. Однажды я встретила его и тут же связала себя обещанием. Меня ослепила магия его музыки. Я не заглянула в его сердце... — Эвридика вздрагивала, но старалась держать себя в руках. Ей необходимо было выговориться. Она слишком долго молчала. — Ведь если бы я всмотрелась в его душу, я увидела бы, что она полна жестокости. Я поняла это, когда было уже слишком поздно. Все начиналось с мелочей. Ему не понравилась моя обычная прическа. Он попросил меня сменить ее. Я это сделала. — Эвридика говорила все быстрее и быстрее. — Потом очередь дошла до одежды. Потом до моих подруг. Я пыталась обо всем рассказать родным, но они слышали только его музыку. Они с охотой отдали меня ему, они были уверены, что мои колебания — просто девичьи капризы. А когда мы поженились, он больше ни разу не позволил мне навестить мою семью. Он терпеть не мог, если я вообще куда-то отходила от него. Он хотел владеть мной целиком и полностью. Если я пыталась удалиться от него, пусть даже ненадолго, чтобы побыть одной, он меня бил. Он бил меня снова и снова. Жизнь с ним — все равно, что тюрьма. — Глаза Эвридики горели, но слезы уже высохли. — И когда нас разделил туман, я просто-напросто сбежала от него. Я ничего не знала о том гадючьем гнезде. Но я была рада, когда змеи меня покусали. Я радовалась освобождению.
— Ты очень храбрая девочка, — Лина осторожно погладила девушку по щеке.
— Ты действительно так думаешь, Персефона?
— Я это знаю. Можешь довериться слову богини.
Эвридика расцвела улыбкой.
— Что ж, придется поверить. — Выражение ее лица снова изменилось, как будто девушка прислушивалась к чему-то внутри себя.
— В чем дело, милая? — спросила Лина.
Эвридика пристально смотрела на темную дорогу, что вела обратно в Подземный мир.
— Надо идти. Я не могу оставаться так близко к миру живых. Я чувствую, что это неправильно.
Лина понимающе кивнула. Она видела в глазах маленькой девушки желание вернуться. И на этот раз, когда они шли через рощу молочно-белых деревьев, шаги Эвридики были уверенными. Лина шла чуть медленнее. Когда они вышли из рощи, Эвридика оглянулась через плечо на остановившуюся Лину.
— Ты не вернешься туда со мной? — В голосе призрачной девушки снова послышался страх.
— Вернусь, не беспокойся. Я приду... — Лина слегка замялась. — Но, милая, ты не могла бы пойти одна? Мне нужно сначала кое-что тут сделать, и я не хочу просить, чтобы ты меня ждала.
— Но ты вернешься во дворец Гадеса?
Гадес, скрытый шлемом невидимости, затаил дыхание, ожидая ответа Персефоны.
— Разумеется! Мне просто нужно кое о чем переговорить с Деметрой.
Гадес и Эвридика одновременно вздохнули с облегчением.
Девушке было понятно желание Персефоны поговорить с матерью. Ведь во многих отношениях Персефона сама заменила ей мать, оставшуюся в мире живых. Эвридика кивнула и улыбнулась.
— Я могу и одна добраться до дворца.
— Не побоишься идти в одиночку?
— Нет. Это теперь мой мир. Я ничего не боюсь.
Лина еще раз обняла ее.
— Я задержусь ненадолго.
Эвридика снова улыбнулась и вприпрыжку помчалась к воротам из слоновой кости. А Лина, возвращаясь в призрачную рощу, услышала, как маленький дух кричит ей вслед:
— Я позабочусь, чтобы к твоему возвращению приготовили еду. Ты наверняка проголодаешься за это время, так что я присмотрю...
Лина улыбнулась. Да, об Эвридике можно больше не тревожиться.

Чувствуя себя настоящим шпионом, Гадес продолжал следить за ничего не подозревающей Персефоной. Ему бы не нужно было этого делать; Эвридика была свободна, она спокойно возвращалась в его дворец. Ведь именно из-за призрачной девушки Гадес надел шлем невидимости и отправился следом за богиней и несчастным духом. И это был вполне достойный предлог. А теперь ему следовало вернуться во дворец. Он уже сделал, что хотел.
Но он не повернул назад. Он просто не мог. Не сейчас. Ему хотелось наблюдать за Персефоной. Свет маленького шарика как будто ласкал ее нежные черты. Гадес завидовал шарику света.
Персефона быстро прошла через туннель, ненадолго остановилась у выхода, подняла руку и велела шарику скрыться. Потом вышла из Подземного мира в нежный свет начинавшегося дня. Гадес последовал за ней.
Персефона быстро огляделась по сторонам. Гадес сначала подумал, что она опасается Орфея, который мог все еще болтаться где-нибудь неподалеку. Впрочем, нет, тут же напомнил себе темный бог. Музыканта отшвырнула сила праведного гнева богини. И Персефона должна знать, что теперь он далеко отсюда.
Но она как будто что-то искала. Отойдя от туннеля, она направилась по узкой тропинке, что вилась в густых зарослях папоротника. Время от времени богиня останавливалась и всматривалась в пышную зелень, как будто искала какую-то потерянную вещицу. Потом вздыхала, бормотала что-то себе под нос и двигалась дальше.
Тропа шла вверх, и вскоре Персефона уже стояла на высоком берегу озера Авернус. Богиня улыбнулась, глубоко вздохнув, — она явно наслаждалась пейзажем.
Гадесу хотелось крикнуть, что Авернус покажется ей ничем в сравнении с красотой полей Элизиума. Красота его владений была куда более необычной, нежели простое озеро в самом обыкновенном предрассветном освещении. Гадесу пришлось покрепче стиснуть зубы. Ему слишком уж хотелось показать ей все величие своих владений и увидеть, как просветлеет ее лицо от этого открытия.
— А, вот ты где!
В голосе Персефоны послышалось облегчение. Она бросилась к мраморной чаше на подставке, затаившейся в папоротнике рядом с тропой. В чаше лежал большой хрустальный шар. Он был непрозрачным, белым, как будто его наполняла густая сметана. Гадес сразу узнал оракул какой-то богини.
Персефона встала перед оракулом. Вид у нее был неуверенный. Гадесу даже показалось, что она не знает, что делать дальше. Потом богиня закрыла глаза, как будто ей нужно было как следует сосредоточиться. Когда мгновение спустя она их открыла, уголки ее пухлых губ приподнялись в улыбке. И, более не колеблясь, она трижды провела ладонями над шаром.
— Деметра, — заговорила Персефона, обращаясь к оракулу. — Я чуть не совершила ошибку. Ужасную ошибку.
В хрустальном шаре возникло лицо богини урожая.
— Ты сказала «чуть», что должно означать: ты свою ошибку уже исправила, — произнесла Деметра; ее голос звучал из шара немножко гулко и неестественно.
Персефона вздохнула.
— Да, но это могло стоить одной чудесной девушке долгих лет страданий.
— Быть богиней не значит быть абсолютным совершенством. Каждая из нас должна стараться выносить как можно более правильные решения. Однако иной раз и мы ошибаемся.
Персефона ухватилась за длинную прядь своих волос и принялась наматывать ее на палец.
— Но я не хочу совершать такие ошибки, которые причинят страдания другим.
Гадес наконец заставил себя отвернуться. И быстро вернулся к туннелю. Он и так слишком долго подсматривал за богиней, нарушая ее уединение. Совесть не позволяла ему более слушать разговор Персефоны с матерью. Гадес сорвал с головы шлем невидимости. Шлем вовсе не предназначался для подслушивания. Гадесу было стыдно за себя. Разве не он совсем недавно выговаривал Стенопии за эгоизм и жульничество?
Он никогда прежде не позволял себе ничего подобного. Он ведь не какой-нибудь неоперившийся юнец. И прекрасно понимает, что слежкой и шпионажем не завоевать сердца богини.
Гадес внезапно остановился.
А что, разве он желает именно этого — завоевать сердце Персефоны?
Гадес запустил руку в густые волосы. Да, он желал ее. Его тело отчаянно стремилось к ней. Многие тысячелетия он думал, что его отличие от других богов надежно запечатало его чувства, избавив от страсти и похоти, присущих богам. Он избегал женщин, будь они хоть смертными, хоть бессмертными, потому что был так устроен — кратковременная страсть и недолгий союз казались ему недостаточными. Век за веком он наблюдал за душами умерших и видел вечные узы, которые связывали двоих. Это поразительное свойство любви смертных, навеки соединявшей противоположности, глубоко впиталось в его натуру. И его не удовлетворило бы меньшее, нежели вечный союз.
Ну да, он когда-то пытался... много веков назад. У него до сих пор все сжималось внутри, когда он думал о своей недолгой смертной возлюбленной, Минте. Он встретился с этой девой во время одного из кратких визитов в мир живых. Она собирала цветы для своего первого ритуала плодородия, и Гадес решил, что она и есть ответ на его мольбы. Она отдалась ему там, на душистом лугу, и он часто навещал ее, а она клялась, что любит его и что покинет дом и уйдет с ним.
Оглядываясь назад, Гадес лишь изумлялся собственной наивности. И все еще вздрагивал при воспоминании о том, какую она закатила истерику, когда он наконец открылся ей, сказал, что он — владыка Подземного мира. В его памяти все повторялось снова и снова, как будто это было вчера. Он видел, как Минта бросилась бежать от него как безумная и в отчаянии прыгнула с утеса, а он поймал ее в воздухе до того, как она разбилась насмерть. И вместо того чтобы проклясть девушку и обречь ее на вечные страдания в своих владениях, Гадес призвал все свои силы бессмертного и превратил Минту в душистое растение, в котором сохранились и имя девушки, и ее нежная красота.
Богини, в отличие от смертных женщин, не боялись его, но тоже не понимали. Они презирали Гадеса, считая его мрачным и суровым, потому что он правил Подземным миром. До Персефоны ни одна из богинь и не думала заглядывать к нему в гости. Гадес хмыкнул. По правде говоря, он никогда и не приглашал их. Богини не обладают истинной преданностью, равно как и подлинным даром любви. Вспомнить хотя бы Афину, она ведь предала даже обожаемого Одиссея, позволив ему блуждать двадцать лет подряд, прежде чем он сумел вернуться домой, к верной супруге.
Гадесу нетрудно было убедить себя, что настоящей пары для него просто не существует. Смертным женщинам пришлось бы умереть, чтобы править рядом с ним вечно, и потому они боялись его и избегали его внимания. Богини были бессмертными, а следовательно, они просто не могли по-настоящему полюбить его.
Поэтому Гадес довольствовался тем, что правил своим миром и жил среди красоты полей Элизиума и чудес своего дворца.
Но теперь...
Губы Гадеса насмешливо искривились. Бог смерти преисполнился страсти к богине весны!
Даже ему самому это казалось невозможным.
Потом он вспомнил сияющую улыбку богини и детское изумление, с которым она открывала для себя его владения. И при этом она то и дело выказывала странную зрелость ума, скрытую под юной внешностью. Она отличалась от других богинь, это она уже доказала. Но настолько ли она другая, чтобы полюбить его?
Как ему добиться благосклонности Персефоны? Гадес размышлял об этом, шагая по черной дороге. И наконец его осенила идея. Лицо темного бога вспыхнуло торжеством. Гадес поднес пальцы к губам и резко свистнул. Свист разрезал тьму, и по образовавшейся перед ним щели в пространстве Гадес мгновенно добрался до своего дворца.

Глава пятнадцатая

— Другими словами, нет никакой волшебной палочки или чего-то в этом роде, чтобы ты могла помахать вокруг меня и дать гарантию, что я приняла правильное решение. Даже если это означает, что мои ошибки принесут другим множество несчастий?
Лина понимала, что в ее голосе звучит откровенное раздражение. Но что толку быть богиней, если ты все равно можешь ошибаться?
Взгляд Деметры был теплым, мягким.
— Мудрость не приходит вместе с бессмертием, дочь! — Богиня подчеркнула последнее слово, чтобы напомнить Лине о роли, которую она должна играть. — Мудрость приходит только с опытом. А тебе в жизни пришлось набраться отличного опыта. Прислушивайся к своей интуиции. Не забывай пользоваться разумом. Верь в себя. И если сделаешь ошибку, извлеки из нее урок. — Хрустальный шар начал наполняться белесыми клочками, похожими на обрывки облаков, затенявшими лицо богини. — Возвращайся к Гадесу с моим благословением, дочка.
Голос Деметры затих, изображение исчезло.
Лина вздохнула. Она осталась с тем, с чем и была, — то есть наедине с собой.
— Ну, надеюсь, Персефоне в «Хлебе богини» придется не так трудно, — пробормотала она.
Туман внутри хрустального шара снова закружился. И пока Лина изумленно наблюдала за ним, шар прояснился, и Лина увидела нечто такое, от чего ее просто-таки скрутило приступом тоски по дому.
Лина наклонилась к оракулу поближе, полностью захваченная зрелищем.

В «Хлебе богини» определенно был удачный день. Маленькая кондитерская при пекарне была битком набита посетителями. Лина удивленно моргнула... да там вообще не было ни единого свободного места! Она всматривалась в волшебный шар, подсчитывая знакомые лица и видя, что они оказываются в меньшинстве. Большинства гостей кондитерской Лина не знала.
И все они выглядели весьма довольными. Люди разговаривали, смеялись... Лина снова моргнула, потом ее лицо расплылось в довольной улыбке. Они ели пиццу по-римски, ту самую пиццу, благодаря рецепту которой Лина и вызвала Деметру.
Еще Лина обнаружила новые плакатики, висевшие на стене за стойкой. Четким, дерзким шрифтом на одном из них было написано:
«PIZZA DEL GIORNO, Пицца дня! Времена года — QUATTRO STAGIONI — с вашими любимыми начинками: томаты, артишоки, грибы, оливки, три сорта сыра и итальянская копченая ветчина».
На втором плакатике красовалась надпись:
«Вино дня, vino del giomo: Антинори Кьянти Классико Пепполи».
Была еще и третья надпись, смутившая Лину. Надпись была краткой:
«Сливочный сыр с амброзией, количество ограниченно».
Сливочный сыр с амброзией? Что бы это могло означать?
А потом Лина почувствовала, как ее лицо загорается: она увидела саму себя, не спеша проходящую через вращающуюся дверь кухни в кондитерскую. Лина недоуменно покачала головой, не желая соглашаться с увиденным.
Что это Персефона сотворила с ее телом?! Богиня была одета совсем не в один из отлично сшитых деловых костюмов Лины. Она нарядилась в крошечную шелковую юбочку цвета фуксии и свободную блузку с короткими рукавами, цвета медовой дыни. Юбка была короткой. Очень короткой! А цвет! У Лины вообще никогда не было вещей цвета фуксии! Треугольный вырез блузки был настолько глубок, что почти обнажал грудь Лины. Лина с разинутым ртом таращилась на собственное тело. Длинные ноги, почти полностью открытые, были загорелыми, как и все тело... которого, по мнению Лины, было видно слишком много. И еще она похудела...
Лина сощурилась, присматриваясь к себе. Нет, похоже, на самом деле она не потеряла в весе. Просто она выглядела очень бодрой и здоровой. Все ее округлости остались на месте. Только она как-то подтянулась, линии стали более четкими. И волосы изменились. Они отросли... да, стали длиннее на пару дюймов. Но как это может быть? Лина ведь отсутствует всего лишь день-другой? Лина еще раз присмотрелась. Да, определенно, волосы стали длиннее. Они падали на плечи беспорядочными локонами, придавая Лине такой вид, словно она только что попала в порыв ураганного ветра.
Какой-то мужчина помахал рукой, и она ответила ему дерзкой улыбкой, встряхнув головой. Мужчина... merda! Это был не просто мужчина, это был уж слишком молодой парень, и он обратил на Лину внимание? Лина изумленно наблюдала, как она бесцеремонно флиртует с молодым, красивым, мускулистым, очень молодым человеком, явно хорошо ей знакомым. Ему вряд ли могло быть больше двадцати пяти...
Молодой человек наклонился и поцеловал Лину в губы. Прямо в кондитерской! На глазах у всех!
— По-поверить не могу, черт побери!
Лина была слишком потрясена, чтобы даже выругаться как следует — хоть по-итальянски, хоть по-английски.
Персефона засмеялась и ускользнула от своего поклонника. На долю секунды она оглянулась и подмигнула. Подмигнула Лине.
Лина отшатнулась от хрустального шара, как будто ее ударили. А шар снова начал заполняться белесым туманом и вскоре утратил прозрачность. Картина «Хлеба богини» развеялась как дым.

— Что-то не так с оракулом, богиня? — раздался за спиной Лины низкий голос.
Лина резко обернулась и обнаружила, что рядом с ней стоит мужчина. Фантастически прекрасный мужчина.
— Персефона! Я и не понял сразу, что это ты!
— Привет, — выдохнула Лина, прикладывая дрожащую руку к бешено бьющемуся сердцу. Кто этот обалденный мужик?
И тут в ее уме всплыло имя, похожее на эротический шепот: «Аполлон».
Лина помахала ладонью перед лицом, пытаясь остудить пылающие щеки, и постаралась взять себя в руки.
— Ты меня напугал... э-э... Аполлон.
Бог прислонился к огромному валуну. Он был одет в короткую кожаную тунику, украшенную на груди металлической пластиной; на его бедрах красовалось нечто странное, похожее на юбочку из отдельных полос. Однако «юбочка» никоим образом не придавала Аполлону женственного вида. Еще на прекрасном боге были сандалии, завершавшие его наряд. В остальном его тело было обнажено. Слишком обнажено. Аполлон, казалось, весь состоял из длинных, обтянутых золотой кожей мускулов. Улыбка у него была идеальной и очень привлекательной. Лина не могла отвести от него глаз.
Бог кивком головы указал на хрустальный шар.
— Говорила с Деметрой?
— Э-э... да.
— Она сейчас в гостях у Геры. Думаю, они вместе замышляют что-то новенькое, чтобы досадить Зевсу. — Аполлон конспиративно понизил голос, его глаза заблестели. — Ходит слух, что Громовержец спутался со смертной девицей... опять! — Аполлон задумчиво почесал подбородок. — Вроде бы имя несчастной девы — Ио. — Он покачал головой и рассмеялся, его удивительно синие глаза озорно вспыхнули. — Я никогда не понимал характера Геры. Всем известно, что Зевс неравнодушен к красоте, но он ведь выбрал себе только одну жену. Зачем она тратит зря время на ревность?
Лина вскинула безупречные брови.
— Так ты считаешь совсем неважной измену брачным узам?
— Я считаю, что важно искать удовольствий, и тебе это отлично известно, Персефона. — Взгляд Аполлона разом стал интимным, соблазняющим.
Черт побери... Он что, был любовником Персефоны?
— И я счел бы за честь напомнить тебе кое о каких приятных вещах, богиня весны.
Он оттолкнулся от камня и грациозно, но решительно шагнул к Лине. У нее пересохло во рту. У Аполлона был такой вид, словно он собирался заключить ее в объятия... Лина выставила ладонь, как сигнал «стоп». Ну да, он был самым красивым мужчиной из всех, кого ей приходилось видеть, вот только она не принадлежала к тем женщинам, которым нравится целоваться с незнакомыми... несмотря на то что Персефона в ее мире как раз и занималась чем-то в этом роде.
Аполлон увидел, как напряглась Персефона, и его челюсти сжались. Он был слишком опытен в обольщении и отлично знал, как вести себя с богиней, готовой пофлиртовать — или не готовой к этому. И потому, вместо того чтобы сжать в объятиях молодое, соблазнительное тело, он поймал вытянутую руку Персефоны и галантно склонился над ней. Как истинный джентльмен — каковым он отнюдь не являлся, — Аполлон коснулся этой руки легчайшим поцелуем. Не отпуская руки богини, Аполлон заглянул в ее глаза.
— Я видел, как ты резвишься на лугах, когда мчался по небу на своей колеснице. Твое тело куда более грациозно, нежели цветы, что склоняются под легким утренним ветерком. Мы могли бы стать отличной парой, ты и я — бог света и богиня весны.
Лина чуть не расхохоталась от облегчения. Теперь она видела перед собой нечто такое, с чем давно привыкла управляться, — скользкого парня, ищущего секса. Лина похлопала длинными ресницами, глядя на красавца бога, и вздохнула с девичьим восторгом. Для большего эффекта она даже добавила в голос оклахомского акцента, когда заговорила, слегка задыхаясь:
— Ох, Аполлон, я так рада, что ты это сказал наконец...
Губы бога уже начали складываться в победную улыбку, но при следующих словах его лицо превратилось в маску.
— Вообрази себе — свадьба бога света! Ничего более волнующего и представить нельзя! Только подожди, пока я поговорю с мамой.
Лина хихикнула, сжала руку Аполлона и подпрыгнула на месте, как глупенькая школьница.
— Свадьба? — Он внезапно охрип.
Лина просияла невинной улыбкой, глядя в его сапфирово-синие глаза.
Аполлон выпустил руку богини, как будто та внезапно превратилась в обжигающий факел, и отступил на шаг.
— Ну, наверное, не слишком мудро было бы так стремительно вступать в брак. — Он откашлялся, как будто слово «брак» застряло у него в горле.
Лина велела себе мило нахмуриться.
Вспышка золота за правым плечом Аполлона помешала Лине ответить так содержательно, как ей хотелось. Она заглянула за спину бога — и почувствовала, как ее губы округляются.
— О! Они просто изумительны!
Тут же забыв об обходительном боге, она уставилась на четверку лошадей. Они были впряжены в золотую колесницу, сиявшую так, что у Лины заслезились глаза. А сами лошади! Они тоже были золотыми, с серебряными хвостами и гривами. Четверка резко остановилась, фыркая и топоча прекрасными копытами.
Аполлон оглянулся. Его испуг растаял, как только бог увидел путь к отступлению.
— Да, Гадар, да! Я иду! — Он снова посмотрел на Персефону. Он собирался удрать и счел себя просто счастливчиком, поскольку у него появился такой приличный предлог. Женитьба? Да о чем только думает эта Персефона? Однако восторженное выражение прекрасного лица заставило Аполлона остановиться. Персефона была воистину прекрасна... — Я и не знал, что тебя интересуют лошади, Персефона.
— Я люблю их, — ответила богиня, не посмотрев на Аполлона.
— Так идем, я тебя с ними познакомлю! — Он протянул богине руку.
Персефона приняла ее с рассеянным видом и поспешно пошла к лошадям, таща за собой Аполлона. Бог нахмурился. Она что, забыла о нем? Странное чувство охватило бога света. До сих пор ни одна богиня о нем не забывала... особенно не следовало этого делать столь юной богине, которая только что пыталась поймать его в сети брака.
Четыре прекрасные кобылы били копытами и тревожно фыркали. Аполлон торжественно представил их Персефоне.
— Персефона, богиня весны, я польщен возможностью представить тебе четырех кобыл, что влекут солнечный свет по небу. Это Гадар, Аквила, Карина и Денеб, — сказал он, по очереди показывая на каждую из четырех лошадей.
Персефона присела перед лошадьми в реверансе, достойном примы-балерины.
— Я так рада познакомиться с вами! Ваши шкуры — самого изумительного цвета в мире! Вы просто ошеломили меня.
Четыре пары ушей насторожились. Копыта перестали нервно топтать землю. Ближайшая к богине кобыла вытянула шею и осторожно принюхалась, заржав негромко, по-жеребячьи.
— Ах ты красавица! — засмеялась Персефона и погладила лошадиную морду.
Аполлон был ошарашен. Он наблюдал, как богиня бродила между лошадьми, шепча животным ласковые слова. И его кобылы, всегда такие равнодушные и гордые, наслаждались обществом Персефоны. Они старались придвинуться к ней поближе и лизнуть в лицо.
Ничуть не меньше Аполлон был ошеломлен и самой Персефоной. Он никогда не видел ее такой. Она была просто богиней, с которой бог солнца заигрывал и которой время от времени назначал свидания — всегда заканчивавшиеся по его воле. Ему казалось, что ее ничто не интересует, кроме выращивания цветов, игр с нимфами и роскошных пиров. Но сегодня он увидел совсем другое. Персефона и не подумала с охотой упасть в его объятия. Сегодня она играла с ним. Ее на самом деле совершенно не интересовало замужество. А теперь вот она полностью очаровала его лошадей...
Она была просто великолепна.
Аполлон все еще наблюдал за Персефоной и пытался понять, почему юная богиня так изменилась, когда воздух прорезал яростный крик. Его кобылы встряхнули головами, отвечая на крик гневным ржанием. Бог света развернулся, готовый к схватке.
Огромный черный жеребец встал на дыбы, нависнув над богом света. Аполлон узнал в этой твари одного из ужасных жеребцов Гадеса. Конь оскалился, его глаза горели огнем. Лошади Аполлона отвечали ему не менее злобно.
— А ну, прекратите сейчас же! — приказала Лина, и на лошадей словно опрокинулся ушат ледяной воды.
Аполлон молча отступил в сторону, заинтересованный этой новой Персефоной. А она отошла от его золотых кобыл и направилась прямиком к черному жеребцу. Бог света наблюдал за ней, сгорая от любопытства.
— Орион, да что с тобой такое случилось?
Персефона встала так, чтобы видеть одновременно всех животных. При этом она очутилась к Аполлону спиной, предоставив ему возможность созерцать свои идеально очерченные ягодицы. Ему показалось, что они куда круглее и соблазнительнее, чем тогда, когда он видел их в последний раз. А может быть, он просто не присматривался?
— А вы четверо! И что вы собрались делать? Напасть на Ориона, когда он в меньшинстве? — Персефона осуждающе покачала головой.
Все пятеро повесили головы и стали похожи на провинившихся школяров. Орион сделал осторожный шаг вперед, к предмету своего обожания, и потянулся к Персефоне мордой. Она еще раз строго посмотрела на него, но потом сдалась.
— Что ты вообще тут делаешь? — спросила богиня весны, стараясь сдержать улыбку, когда конь дотянулся носом до ее лица. Потом она заметила на коне уздечку и седло из замечательной кожи, такой же черной, как его шкура. Под уздечку возле уха коня был заткнут нарцисс. Лина улыбнулась от удовольствия. — Он тебя послал, чтобы ты привез меня?
Аполлон был раздражен откровенным восхищением, прозвучавшим в голосе Персефоны. Он? Не может быть, чтобы она говорила о Гадесе.
Золотая кобылица тихонько заржала. Персефона обернулась к лошадям Аполлона.
— Похоже, мне пора уходить. Очень была рада познакомиться со всеми вами. Надеюсь, мы скоро еще увидимся.
Богиня шагнула к черному жеребцу и ухватилась рукой за роскошную гриву, собираясь вскочить в седло и умчаться прочь. Аполлон не поверил своим ушам. Она попрощалась с его лошадьми, но ни слова не сказала ему самому!
— Позволь мне проводить тебя, Персефона, — сказал он.
— Ох, какая же я невежливая! Из-за всех этих... — она махнула изящной рукой в сторону лошадей, — чудес я совершенно забыла о тебе. Я рада была и с тобой познакомиться, правда.
— Познакомиться... — Аполлон многозначительно улыбнулся прелестной богине. — Но мы вроде бы и до сегодняшнего дня были знакомы.
Персефона самым чудесным образом порозовела.
— Ох, разумеется, нет... Я не хотела сказать... я просто... немножко смущена.
Аполлон откинул голову и расхохотался.
— Немножко смущена? Ну, теперь я скорее буду называть тебя богиней сюрпризов, чем богиней весны. — Он нежно коснулся ее щеки. — И я буду думать о тебе. Чао.
Лина ощутила тепло его ладони. Аполлон был так близко, что показалось: она слышит биение сердца бога солнца... а может быть, это колотилось ее собственное сердце. Глаза у Аполлона были потрясающего живого синего цвета, безупречно сочетавшегося с золотыми волосами и золотистой кожей. И Лина, сама того не осознавая, чуть-чуть наклонилась к Аполлону.
Орион громко фыркнул.
Лина вздрогнула и отшатнулась.
Аполлон понимающе улыбнулся. И прежде чем Лина успела сделать шаг назад, он обхватил ее за талию, медленно поднял и посадил на спину нетерпеливо ожидавшего жеребца, постаравшись попутно прижать богиню к себе.
— Когда же мы увидимся снова? — спросил Аполлон, пока Лина поудобнее устраивалась в седле и вставляла ноги в стремена.
— Представления не имею. У меня так много дел! — Лина кивком головы показала на вход в Подземный мир.
— Ты сейчас живешь во владениях Гадеса?
Откровенное недоверие, прозвучавшее в голосе Аполлона, рассердило Лину.
— Я устроила себе небольшие каникулы в Подземном мире.
Аполлон снова расхохотался. Орион прижал уши, и Лина испугалась, что черный жеребец может укусить сверкающего бога.
— Каникулы с умершими? Вот уж никогда не слышал ничего подобного!
— Я обнаружила, что и сам Подземный мир, и его бога слишком уж недооценивают. Хорошего тебе дня, Аполлон! — Лина коленями подтолкнула Ориона.
Жеребец развернулся и с места пустился галопом, стремясь поскорее добраться до дома вместе с сокровищем на его спине.
— Я буду приходить сюда каждый день на рассвете, Персефона! — крикнул вслед Лине Аполлон.
Лина изо всех сил вцепилась в гриву Ориона. Она не обратила внимания на слова бога солнца, стараясь не свалиться с коня, хотя Орион шел удивительно ровным галопом, а проведенное в Оклахоме детство научило Лину отлично держаться в седле. Да, конечно, Аполлон был красив, соблазнителен и интересен. Но у Лины — в отличие от Персефоны — было здесь дело, и она не должна позволять себе отвлекаться на что бы то ни было. К тому же она — опять же в отличие от Персефоны — совсем не желала создавать некую ситуацию, способную смутить их обеих после повторного обмена телами.
Орион несся, стремительно разрезая воздух, и ветер доносил до Лины дивный аромат нарцисса. Лина невольно улыбнулась.

Глава шестнадцатая

Орион мчался ровно, однако так стремительно, что Лине показалось: они добрались от входа в Подземный мир до дворца Гадеса в считанные минуты. Даже переправа была и быстрее, и легче благодаря тому, что рядом с Линой находился огромный конь. Когда вдали показался дворец, Орион замедлил ход. И, поскольку никто его не направлял, жеребец обошел дворец и направился прямиком к конюшням. Навстречу выбежал конюх в униформе и схватил коня за уздечку, удерживая Ориона на месте, пока Лина спускалась на землю.
— Спасибо, — шепнула Лина жеребцу и поцеловала его в шелковую морду. Орион нежно ткнулся в нее носом. — Отличная была прогулка! — И прежде чем еще раз погладить коня на прощание, Лина протянула руку и выдернула из-за уздечки цветок. Поколебавшись, она заткнула нарцисс за ухо и повернулась к конюху. — Ты знаешь, где сейчас Гадес?
— Да, богиня. Он в кузнице. Ты можешь дойти туда вот по этой дорожке. Она приведет тебя прямиком к Гадесу.
Лина благодарно улыбнулась конюху и пошла по дорожке. Она знала, что Эвридика, должно быть, уже ждет ее в спальне, приготовив еду, — она ужасно проголодалась, но сначала ей хотелось поблагодарить Гадеса за то, что он прислал Ориона. Еще Лина подумала, что надо спросить: не будет ли он против, если она иногда позволит себе верховую прогулку? Орион был просто мечтой каждого любителя конной езды.
Дорожка огибала конюшни. Вдоль нее сплошной стеной росли розовые кусты, усыпанные цветками сливочного цвета. Лина глубоко, ровно дышала, наслаждаясь их сладким ароматом, смешивавшимся с чуть более резким запахом нарцисса за ухом. Узкая дорожка повернула влево, и Лина увидела, что она ведет к небольшому строению неподалеку от главной конюшни. Послышались ритмичные удары металла о металл. — Лина шла в верном направлении.
Дверь в кузницу была слегка приоткрыта, ровно настолько, чтобы Лина могла тихонько проскользнуть внутрь. Она моргнула, привыкая к сумраку после яркого света. Потом она услышала странное громкое шипение, за которым последовали новые удары. В дальнем углу помещения в огромном открытом очаге ярко пылал огонь, то и дело взрываясь искрами, улетавшими в окружавшую очаг тьму.
Силуэт мужчины, стоявшего перед огнем, вырисовывался отчетливо и величественно. Он стоял спиной к Лине. Он был почти обнажен, лишь бедра прикрывала полоска ткани, туго обернутая вокруг тела. Уверенными, мощными движениями мужчина бил молотом по какому-то плоскому металлическому предмету, который удерживал на месте весьма древними на вид клещами. При каждом движении его мускулы напрягались и вновь расслаблялись. Тело покрывал блестящий пот, подчеркивающий безупречные линии. Волосы были связаны на затылке в пышный черный хвост.
Лина вздрогнула, узнав его. Это был сам Гадес. Конечно, она и без того уже считала его невероятно интересным, и ее влекло к темному богу, но... но... merda! Ей и в голову не приходило, что у него такое великолепное тело. До сих пор она видела его только в... ну, очень глупой одежде. Во рту у Лины внезапно пересохло. А сейчас он был... в общем... не одет. А какие мышцы... Конечно, Аполлон тоже был не слишком скрыт одеждой, но увидеть почти полностью обнаженного Гадеса... Это совсем другое дело. Бог света был хорош собой, однако его красота казалась красотой домашнего котенка в сравнении с неукротимой и роковой мужественностью Гадеса. Зрелище покрытого потом обнаженного тела темного бога разом пробудило в Лине такие фантазии, что она даже подумала, что заснула на мгновение.
Фантазии... Лина, как зачарованная кобра, во все глаза смотрела на бога. Фантазии... она ощутила вспыхнувшую в глубине тела боль. Это было так давно... Мысли Лины вырвались из-под контроля. Если бы только Гадес коснулся ее с такой же яростной энергией, с какой он бил металлом по металлу... Он выглядел таким невероятно сильным. Лина, содрогнувшись, представила горячую потную плоть, прижавшуюся к горячему вспотевшему телу... Если бы только...
В молодости Лина мечтала в постели держаться свободно и страстно; она отчаянно желала этого. Однако вместо того, чтобы найти партнера, разделявшего ее мечты, она вышла замуж за человека, который полагал, что в постели количество равняется качеству. И потому они занимались «этим» очень часто, очень быстро, со скучной, изнуряющей регулярностью. Ее муж не обладал воображением и не был склонен экспериментировать со страстью. И в какой-то момент их брака фантазии Лины умерли в скучной постели, и после того она уже почти не замечала мужа. Конечно, у нее были возлюбленные — и до, и после мужа; немного, но достаточно. И уже очень давно Лина смирилась, что привлекает к себе только таких мужчин, которые отличаются скорее рассудительностью, нежели чувственностью. Ее сексуальная жизнь потерпела крах.
И тем более неожиданным стало для нее то, что тело Гадеса пробудило ее юные фантазии.
Не подозревая, что за ним могут наблюдать, Гадес тыльной стороной ладони вытер взмокшее лицо и выпрямился, развернув широкие плечи.
Короткий тихий стон вырвался у Лины.
Гадес резко обернулся и увидел богиню. Она стояла у входа, и на ее прекрасном лице застыло странное выражение. И без того разгоряченный Гадес еще сильнее вспыхнул от удовольствия — богиня воткнула в волосы его цветок.
Лина облизнула губы и откашлялась.
— Э-э..., я не хотела тебе мешать.
— Ты и не помешала. — Он отложил в сторону клещи и вытер руки обрывком ткани. Голос богини звучал так, словно ей трудно было дышать. Наверное, быстрая скачка утомила ее. Обеспокоившись за богиню и желая помочь ей, Гадес приветственно взмахнул рукой. — Прошу, входи!
Лина пошла к нему, стараясь не слишком пялиться на его грудь. Бронзовая кожа Гадеса была скользкой и так манила к себе... Мускулы... Лине хотелось застонать от наслаждения и провести ладонями по этому обнаженному торсу.
«Вспомни о своем возрасте!» — мысленно выбранила она себя.
— Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты прислал за мной Ориона.
Она дышала с трудом и, похоже, немного нервничала. Гадес удивился. Что ее так растревожило?
— Рад был услужить тебе.
Гормоны Лины во весь голос кричали о том, какой именно услуги хочется ей от Гадеса, но голос вел себя намного приличнее.
— Если ты не против, мне бы хотелось еще раз прокатиться на Орионе.
— Ничуть не против, — Гадес замялся.
«Не молчи, как последний дурак, говори что-нибудь!» — мысленно приказал себе темный бог. — Я совершенно уверен, что Ориону это очень понравится. И конечно, другие кони тоже были бы рады твоему вниманию, иначе среди них разыграется ревность, — сказал он, снова вытирая лоб тыльной стороной ладони.
От этого движения по его шее сбоку скатилась капелька пота. Лина завороженно следила, как эта капля медленно проползла по его груди к животу и весьма соблазнительно впиталась в набедренную повязку Гадеса.
Ее ум отказался искать вежливый ответ на его слова. Она могла только молча стоять и смотреть на влажную дорожку, оставленную каплей на блестящей коже, и мучиться бешеным желанием пройти по следу этой капли языком.
— Персефона? Я просто хотел пошутить. Конечно, ты можешь взять Ориона, когда захочешь, — заверил ее Гадес.
Почему она молчит? Совсем на нее не похоже.
— С-спасибо. — Взгляд Лины метнулся к лицу Гадеса. — Извини. Я, кажется, слишком задумалась.
Гадес кивнул, внезапно сообразив, что к чему.
— Ну да, у тебя был очень трудный день. — И слегка застенчиво посмотрел на богиню. — Я велел Япису узнать, появился ли Аякс в полях Элизиума.
— Правда? — Слова Гадеса наконец-то отвлекли Лину от тела бога. — И что он сказал?
— Похоже, я проиграл тебе ту бриллиантовую люстру. Душа воина действительно наслаждается отдыхом в Элизиуме. И, как ты и предсказывала, он лишь недавно переселился в Подземный мир.
Лина слегка нахмурила гладкий лоб.
— И что ты теперь намерен сделать с Дидоной?
Темный бог вздохнул и стер со щеки очередную струйку пота.
— Я не стану отменять свое решение. Но, полагаю, я должен просить Яписа присматривать за ней, и... — Гадес умолк. Богиня оказалась права насчет Дидоны. Почему бы не довериться ее интуиции? Гадес бросил на Персефону вопросительный взгляд. — А ты что бы с ней сделала, Персефона?
Лину охватил легкий трепет удовольствия — Гадес ценил ее мнение.
— Ну, не думаю, что было бы мудро оставлять их в Элизиуме вместе. Дидона все равно ведь таким способом не добьется его внимания. — Лина рассеянно потянула за прядь своих волос, как будто обдумывая, что можно сотворить с нашкодившим духом. — Я так полагаю, что Аякса ты не хочешь высылать из Элизиума?
— Нет. Этот воин заслужил пребывание в раю.
— И ты уже сказал, что не отправишь женщину назад к реке стенаний, так что, думаю, единственным разумным ответом будет такой: надо позволить ей выпить воды из... — Лина замялась, припоминая правильное название, — из реки Леты. Ты говорил, что души, выпившие этой воды, забывают свою жизнь, однако характер их личности при этом не меняется, так? Ну так пусть проживет еще одну жизнь. Может быть, она действительно научилась хоть чему-нибудь в полях страданий, но пока она с Аяксом, наука впрок не пойдет. А если она забудет о юноше... — Лина неопределенно взмахнула рукой. — То есть я хочу сказать, не исключено, что в следующей жизни она будет вести себя более разумно.
Гадес улыбнулся, в его глазах запрыгали огоньки. Ему очень хотелось обнять Персефону и заорать от радости.
— Персефона, как может столь юная богиня, как ты, проявлять подобную мудрость?
Сердце Лины заколотилось, когда она посмотрела в потеплевшие глаза Гадеса.
— А ты не суди обо мне по внешности. Я ведь не состою из одного только хорошенького личика.
Гадес не удержался; протянув руку, он коснулся ее милого лица.
— И снова ты права. Я куда лучше остальных богов знаю, что нельзя судить о других по внешности и по слухам.
Пальцы темного бога были горячими, и Лине захотелось прижаться щекой к его ладони.
— Я весьма далека от совершенства, — почти шепотом произнесла она. — Я ведь ошиблась с Эвридикой.
— Но ты оказалась достаточно мудра, чтобы исправить ошибку. Ты спасла эту маленькую душу. И теперь все так, как должно быть. — Темный бог отвел руку от лица Лины и коснулся нарцисса цвета лунных лучей, заткнутого за ее ухо. — Надеюсь, тебе понравилось, как я приукрасил Ориона.
Лина, почти лишившись дыхания, ответила:
— Он выглядел просто красавчиком с этим цветком; и сам нарцисс прекрасен.
«Ну же, скажи вслух то, что думаешь!» — мысленно подстегнул самого себя Гадес.
И, набрав полную грудь воздуха, выговорил:
— Цветок действительно прекрасен, однако он бледнеет в сравнении с твоей красотой и очарованием, Персефона.
И тут его рука, как будто действуя сама по себе, от цветка перебралась к нежной шее богини, погладив ее едва ощутимым движением.
Богиня судорожно вздохнула и удивленно пискнула: «Ох!..»
Гадес мгновенно замер, его рука застыла рядом с изгибом шеи богини. Их взгляды встретились.
— Ты бы предпочла, чтобы я тебя не касался? — Голос Гадеса вдруг стал резким и незнакомым.
Персефона моргнула раз, другой...
Гадес стиснул зубы и отвернулся от богини. Каким же он был дураком! Ему следовало понять выражение ее глаз. Там ведь не было никакого желания; совсем наоборот, в них пылали потрясение и смущение.
— Подожди!
Гадес еще раз глубоко вздохнул, стараясь совладать с собой. И повернулся лицом к юной богине.
— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты меня касался. Я просто... это просто... — Лина и сама не понимала, что такое бормочет. Потом наконец взяла себя в руки и заговорила более рассудительно: — Деметра говорила мне, что ты совершенно не интересуешься женщинами и что всем известно: ты не резвишься с нимфами и не пытаешься ухаживать за богинями, и потому я удивилась, когда ты... ты... — Она вздохнула, разочарованная тем, что не в состоянии выразить свои мысли. — Гадес, ты уж точно не тот скучный, угрюмый бог, которого мне описывала Деметра!
Гадес продолжал стоять, не шевелясь. В глубине его выразительных глаз отразилось веселое удивление.
— Слухи абсолютно правы, — произнес Гадес медленно и отчетливо и улыбнулся. — Я не развлекался с нимфами и не ухаживал за богинями, потому что не нашел ни одной такой, которая бы меня заинтересовала.
— Ох... — выдохнула Лина, не в состоянии отвести глаза.
Какой же он сексуальный... чертовски темный и сексуальный.
— Пока в мои владения не пришла ты, — решительно закончил Гадес.
Он сделал шаг вперед и стремительно обнял Лину. Лине вдруг показалось, что она сейчас растает в вязком жаре его покрытого потом тела, а он наклонился и поцеловал ее в губы. Лина приоткрыла рот, и на одно-единственное восхитительное мгновение его поцелуй стал крепче, глубже... А потом он ее отпустил. Слишком быстро. У Лины кружилась голова, как будто она долго пробыла под водой и не могла восстановить дыхание.
— Но во мне есть нечто большее, чем внешность и то, о чем говорят слухи. — Гадес повторил то, что недавно говорила Лина.
— Я тебе верю.
Гадес снова наклонился, чтобы еще раз ощутить сладость губ Персефоны. Лина хрипло застонала, и этот звук словно воспламенил темного бога. Полные округлости груди богини обжигали его грудь. Он чувствовал, как вся его сила воли растворяется и страсть к Персефоне поглощает его целиком.
Он всем телом ощутил дрожь богини. Она вскинула руки и обняла его за шею.
— Не останавливайся, — прошептала она.
И, прихватив зубами его нижнюю губу, слегка прикусила ее, дразня темного бога.
И Гадес, со стоном освобожденного желания, крепко обхватил ягодицы Персефоны и приподнял богиню над землей так, чтобы ее нежная сладость крепко прижалась к нему. И, сделав пару быстрых шагов, прижал Персефону к стене кузницы. Потом одна его рука скользнула вверх и поймала грудь богини. Маленький твердый сосок уперся в его ладонь, и Гадес начал гладить и ласкать его. Другая его рука нашла разрез на шелковой юбке и добралась до обнаженной кожи. Биение собственного сердца оглушало Гадеса, и весь его мир не просто сузился, а исчез, и на его месте осталась лишь отчаянная жажда овладеть Персефоной.
Лина, очутившись между жесткой прохладой каменной стены и отвердевшим огнем Гадеса, чувствовала себя так, словно темный бог вот-вот проглотит ее целиком.
В кузницу стремительно, как ракета, запущенная в день Четвертого июля, ворвалась Эвридика.
— Персефона! Вот ты где! Ох...
Маленькая девушка умолкла, ее глаза широко распахнулись при виде того, в каком растрепанном и разгоряченном состоянии пребывает ее богиня и с какой настойчивой силой Гадес прижимает ее к стене...
— Это еще что такое! — проревел Гадес, и стены кузницы содрогнулись от его голоса.
— Ох... простите меня! — И без того бледное лицо маленького призрака стало совсем белым, девушка испуганно попятилась к двери.
Лина, изо всех сил стараясь восстановить дыхание, решительно отодвинула Гадеса. Темный бог бешено смотрел на нее. Его глаза горели страстью.
— Ты пугаешь Эвридику, — прошипела Лина и, мысленно добавила она, меня тоже, между прочим.
Ей ведь никогда не приходилось видеть первобытного божественного желания. Это, безусловно, возбуждало, но и было немножко чересчур.
Гадес не сразу, но все же заметил сквозь затуманившее его ум желание страх, что мелькнул в глазах Персефоны. Ох, будь он проклят! Он совсем не хотел пугать ее. Гадес моргнул и с громоподобным вздохом шагнул назад, осторожно поставив Персефону на землю и подавляя обжигающий поток, несшийся сквозь его тело.
— Этот призрак не должен уйти, — рыкнул Гадес, и дверь кузницы закрылась прежде, чем Эвридика успела выскользнуть наружу.
Маленький бледный дух медленно повернулся лицом к темному богу. Голос Эвридики дрожал.
— Очень глупо было с моей стороны так врываться... Пожалуйста, прости меня, я... я... я не знала...
Лина видела, что Эвридика готова вот-вот разразиться слезами.
— Не говори ерунды, милая, тут не за что извиняться. — Она пригладила волосы и постаралась не обращать внимания на волны жара, пробегавшие по груди, шее, щекам... — Я просто благодарила Гадеса зато, что он послал за мной Ориона.
Гадес, стоявший рядом с ней, громко фыркнул.
— Мне следует посылать этого жеребца за тобой почаще.
Лина посмотрела на темного бога; его глаза сверкали весельем и чем-то еще... чем-то таким, что было уж слишком похоже на нежность. Он легонько погладил ее по щеке кончиками пальцев и лишь потом неохотно повернулся к Эвридике.
— Успокойся, дитя, — сказал он.
Эвридика уставилась на темного бога с большим сомнением на лице.
Он улыбнулся маленькой девушке, и в его голосе зазвучала отцовская забота.
— А зачем ты искала свою богиню?
Персефона ободряюще кивнула. Лицо маленького призрака постепенно расслабилось, девушка осторожно улыбнулась темному богу.
— Япис попросил меня найти Персефону. Ее зовут лимнады.
— В самом деле?
Хотя Гадес и был основательно разозлен помехой, ему тем не менее доставила немалое удовольствие весть о том, что духи его мира не просто признали богиню весны, но и активно ищут ее общества.
Эвридика радостно кивнула.
— Япис говорит, они не начнут сбор, пока к ним не присоединится богиня.
Лина поспешно искала нужные знания в памяти Персефоны.
«Лимнады — подобные нимфам духи лугов и цветов».
Значит, духи цветов зовут ее на встречу, а Гадесу и Эвридике это, похоже, нравится. Лина постаралась сделать вид, что она прекрасно знает, о чем тут говорят. Сбор? Что это за сбор такой? Лина снова принялась рыться в унаследованной от Персефоны памяти.
— Что ж, вполне логично, что им хочется присутствия богини весны, — сказал Гадес.
«На Олимпе лесные нимфы отвечают за сбор многих вещей: трав для целебных отваров, виноградных гроздей для вина, цветов для украшения дворцов бессмертных...»
Ее внутренний монолог был прерван голосом Гадеса.
— Но это, разумеется, должна решить сама Персефона, — сказал он, удивленный колебаниями богини.
— Ну, я...
— Ох, пожалуйста, можно мне посмотреть? — Эвридика бросилась к Лине и схватила ее за руку. — Я никогда прежде не видела, как собирают нектар для амброзии! И нимф я тоже не видела, ни во плоти, ни их духов!
Эвридика сияла, глядя на Лину. Лина улыбнулась заразительной радости маленького духа.
— Конечно, ты можешь посмотреть.
Лина слегка успокоилась. Сбор нектара для амброзии вряд ли окажется очень трудным делом. Ей надо будет просто внимательно наблюдать за этими лимонадами, или как их там.
— Спасибо, Персефона! — Эвридика приплясывала на месте.
— А можно и мне посмотреть?
Лину удивил вопрос Гадеса. В конце концов, он ведь бог Подземного мира. И он обладает властью над всеми, кто пребывает в этом мире; уж само собой, ему не нужно никаких разрешений. Но он стоял рядом и смотрел на Лину вопросительно. Легкая полуулыбка играла на его полных губах. Капельки пота все еще поблескивали на коже, придавая бронзовым мускулам груди невероятно эротичный вид и вызывая желание прикоснуться к ним. Внутри у Лины что-то шевельнулось в ответ на мужественную красоту темного бога.
— Я не возражаю, — задохнувшись, ответила она.
— Отлично. Мне приятно наблюдать за тобой, — сказал Гадес.
Потом снова очень нежным движением коснулся цветка за ее ухом. А когда отводил руку, его пальцы попутно скользнули по щеке богини. Она вздрогнула от его прикосновения, но на этот раз темный бог увидел в ее глазах лишь отражение своего собственного желания.
— Поспеши, Персефона! — окликнула Лину Эвридика, стоявшая у двери и не оглядывавшаяся на свою богиню. — Я просто сгораю от нетерпения, очень хочется увидеть лимнад!
Гадес вздохнул, разочарованный, что ему приходится с кем-то делить Персефону. Но разве могло быть иначе? Он ведь сам хотел, чтобы богиню весны приняли в его владениях, а значит, должен терпеть, что ей придется уделять внимание другим. Гадес неохотно отошел от Персефоны и, взяв длинную полосу темной ткани, что висела на стене неподалеку, набросил ее на себя наподобие тоги.
— Я уже иду, — сказала Лина, поспешно направляясь к Эвридике, — дверь распахнулась, и девушка вышла на тропинку.
Гадес шагал позади, и Лина ощущала его присутствие, как будто он был живым проводом, в котором гудело электричество, испускаемое ее собственным телом. Близость темного бога наполняла Лину энергией, и она как будто продолжала ощущать его прикосновение. Сколько времени прошло с тех пор, когда мужчина заставлял ее задыхаться и ощущать подобное волнение? Слишком много, сказала себе Лина, не обращая внимания на тихий голос разума, уговаривавший ее подумать как следует, во что она готова ринуться, напоминавший ей, что она должна только завершить здесь свое дело и не слишком увлекаться ни бессмертными, ни лимнадами, ни нектаром или...
Дорожка круто обогнула угол конюшни и вывела их в просторный сад, прятавшийся за дворцом. Лина резко остановилась и раскрыла рот от изумления.
Прозрачные фигуры, сотканные из белого света, заполняли лужайку. Когда Лина появилась из-за угла, светящиеся фигуры задрожали и с шумом, похожим на воркование голубей, помчались вперед и окружили Лину, Эвридику и Гадеса. Зачарованная, Лина смотрела на них во все глаза. Обнаженные женщины! Свет, плывущий и воркующий вокруг нее, состоял из сотен прозрачных фигур обнаженных женщин. Они были маленькими и хрупкими, макушки их ярких голов едва доставали Лине до плеча, но каждая из них была необычной и прекрасной на свой лад — как снежинки или тычинки цветков… И за спиной у каждого светлого духа Лина видела пару сияющих прозрачных крыльев, похожих на легкий туман. Эвридика хихикнула.
— Почему они не одеты?
Отзвук юного смеха Эвридики пронесся по лимнадам, как волны по воде, в которую бросили плоский камешек.
— Присмотрись получше, дитя, — ответил Гадес. — Они наряжены в свет, и смех, и в сияние их душ. Это и есть та единственная одежда, которая нужна духам цветов и лугов.
— Идем с нами, богиня весны! Благослови сбор нектара, который превратится в амброзию Подземного мира!
Духи цветов говорили в один голос, звучавший совершенно волшебно на легком ветерке.
— Иди с нами, Персефона! Цветы ждут богиню весны!
Эти голоса зачаровывали. И тело Лины ответило им само по себе. Она шагнула вперед, уходя от Эвридики и Гадеса, присоединяясь к лимнадам. Их мелодичное воркование и трепет сотен крыльев окружили ее со всех сторон. Лина, не чувствуя под собой ног, двигалась вместе с духами к цветущим лужайкам.
Лимнады начали тихонько жужжать. И этот звук напомнил ей о теплых летних вечерах, запахе свеже-скошенного сена и вкусе чудесного темного шоколада. Переполненная мягким восторгом, она наблюдала, как светящиеся духи опустились к замершим в ожидании цветам. Крылья трепетали, лимнады зависли в воздухе, как прозрачные колибри, а потом все разом погрузили тонкие пальцы в открытые цветки.
Лина видела, как духи нимф извлекали из цветков золотые капельки. Гадес был забыт. Эвридика вылетела из головы. И мысли, и тело Лины заполнило одно желание: присоединиться к лимнадам.
«Да! Призови к себе нектар! Займи то место, которое должна занимать среди лимнад богиня весны!»
Этот шепот внутреннего голоса прозвучал беспокойно и нетерпеливо. И больше ничего Лине не требовалось. Ее сердце и так уже билось в такт жужжанию лимнад; Лина осторожно приблизилась к зарослям молочно-белых тюльпанов. У них были длинные толстые стебли, а в глубине раскрытых чашечек виднелись хрупкие желтые пестики и тычинки.
Ей нужно было как-то позвать нектар... Лина прищурилась, сунула палец в чашечку тюльпана и сосредоточилась. Первая капля золотистой жидкости вырвалась из глубины цветка с такой силой, что Лина вскрикнула от удивления, — капля ударилась о ее руку и расползлась по коже.
Низкий смех Гадеса подчеркнул легкость и нежность смеха лимнад, наблюдавших за Линой. Лина через плечо оглянулась на темного бога. Он смотрел на нее сверкающими глазами. Лина отбросила длинные волосы и дерзко глянула на Гадеса. И тут у нее мелькнула мысль... Она чувствовала себя невероятно живой, сексуальной и потрясающе соблазнительной. Усмехнувшись, Лина еще раз посмотрела в глаза темному богу. Она вскинула брови, подняла руку и мягким розовым языком медленно слизнула со среднего пальца сладкий густой нектар. Лимнады ответили на этот жест одобрительным гудением, а Гадес застыл с разинутым ртом.
— Мягче, богиня, легче, — мурлыкали лимнады. — Нектар уже жаждет прийти к тебе. Тебе нужно лишь пригласить его, а не приказывать... Он ведь не бог...
Лина сдержала улыбку и снова повернулась к белым тюльпанам. Она поднесла палец к чашечке другого цветка и осторожно послала ему мысль:
«Мне бы хотелось, чтобы нектар пришел ко мне».
Прекрасный золотой шарик выплыл из глубины цветка и опустился на протянутый палец. Лина победно улыбнулась.
— Сбор, богиня! Присоединись к сбору!
Все еще улыбаясь, Лина огляделась по сторонам. Каждая из светящихся фигурок уже собрала рядом с собой целую стаю золотистых капель, перелетая от цветка к цветку и призывая нектар.
Ладно, подумала Лина. Она тоже может это сделать. И она принялась собирать собственную стайку. Не пытаясь ничего понять и не задавая вопросов, Лина просто воспользовалась голосом Персефоны, чтобы слиться воедино с духами цветов, и когда она запела так же, как лимнады, сад Гадеса как будто наполнился ощутимой радостью, водопадом лившейся на цветущие лужайки. И все до единого цветки раскрылись в ответ на эту песню. И каждый цветок отдал золотистую каплю нектара, жаждая участвовать в празднике сбора.
И среди всего этого чудесного великолепия сияла Лина.
Гадес был не в силах отвести от нее глаза. За все свое бесконечно долгое существование он ничего не желал так, как сейчас желал Персефону. Она уже завладела им, и от этой мысли бессмертная душа темного бога затрепетала.
Но что будет, когда Персефона уйдет из Подземного мира? А она уйдет, напомнил себе Гадес. Она ведь была богиней весны. Она принадлежала Верхнему миру, миру живых. А он был темным богом Подземного мира, которого боялись все живые.
Все, кроме Персефоны. Но надолго ли это?
Внутри него билась и жила собственной жизнью боль. И бог наконец нашел ее имя, поняв, что именно причиняет ему это бесконечное неуловимое страдание... это было то, что Персефона разбудила вместе с надеждой.
Одиночество.
Гадес стиснул зубы, борясь с беспорядком мыслей, и отвернулся, чтобы не видеть милую юную богиню, весело кружащую среди духов его мира.
И тут же наткнулся на Эвридику. Гадес, подавив стон разочарования, подхватил маленькую призрачную девушку, не дав ей упасть на землю. Он заставил свое лицо изобразить некое подобие улыбки.
— Я тебя не заметил, дитя.
Гадес хотел было уйти, но вопрос Эвридики вынудил его остановиться.
— Как, разве ты уже уходишь? И что же я скажу Персефоне? — тихо, застенчиво спросила девушка.
— Скажи ей, — Гадес скрипнул зубами, — что дела моих владений требуют моего внимания.
Большие глаза Эвридики округлились, девушка как будто заглянула в душу бога до самого дна. Она была разочарована, и ее заботила богиня... Темный бог запустил пальцы в волосы.
— Ну... и скажи твоей богине, что мне бы хотелось завтра отправиться с ней на верховую прогулку.
Лицо Эвридики осветила улыбка.
— Персефоне это очень понравится.
«Настолько ли понравится, чтобы она осталась со мной?» — вот что хотелось сказать темному богу.
Но вместо этого он надел на лицо привычную маску суровости и постарался, чтобы ни малейший отзвук чувств не прорвался в голос.
— Я пришлю Яписа, он проводит ее к конюшням.
— Да, господин.
Гадес пошел прочь, бормоча себе под нос что-то насчет богинь и сопливых девчонок.
Как только он исчез из вида, рядом с Эвридикой материализовался Япис. Девушка посмотрела на даймона, совершенно не удивленная его появлением.
— Ну и как тут все идет? — спросил Япис.
— Я довольна, — ответила Эвридика с мудростью, не свойственной ее годам.
— Как ты думаешь, он последовал моему совету? Он смотрит на нее как на одну из умерших?
— Пока что нет, — загадочно ответила Эвридика, припомнив пылающее лицо своей богини и тот жар, что горел в глазах темного бога, когда он смотрел на Персефону. — Пока что нет...
Даймон улыбнулся и взял призрачную девушку за руку. Поднеся эту тонкую руку к губам, он осторожно поцеловал ее. Бледные щеки Эвридики слегка порозовели, и она ответила ему улыбкой...

Глава семнадцатая

— До свидания! Спасибо вам!
Лина помахала рукой вслед лимнадам, наблюдая, как светлые духи цветов тают вдали, унося с собой сверкающие золотом капли нектара. Прощальное жужжание лимнад смешалось с музыкой ветра.
— Как все это было прекрасно, Персефона, глаз не отвести! — Эвридика сияла улыбкой, когда Лина подошла к ней.
— Я так рада, что они меня пригласили! Это было потрясающее переживание, — заговорила Лина. Она чувствовала себя немножко пьяной и полной энергии, как будто до завтрака выпила слишком много кофе. — Ох, Эвридика, этот мир просто невероятен! — Лина усмехнулась, обнимая маленькую бледную девушку. Потом огляделась по сторонам. — А Гадес ушел? — спросила она как можно более небрежным тоном.
— Ему пришлось отправиться по делам. Но, — быстро добавила Эвридика, заметив, как сразу омрачилось лицо богини, — он велел мне передать его просьбу, чтобы ты завтра пришла в конюшни.
— О, еще раз прокатиться на Орионе! — Стоило Лине подумать о черном жеребце, как ее улыбка стала немножко мечтательной.
Да, она будет с нетерпением ждать завтрашней прогулки — почти с таким же нетерпением, как новой встречи с Гадесом. В уме Лины вперемешку вспыхивали разные картины: прекрасное тело темного бога, покрытое потом... чувственное пение лимнад... губы Гадеса, их обжигающее прикосновение к ее губам... Молодое тело, доставшееся на время Лине, переполнилось желанием.
— Я этого жеребца боюсь, — сказала Эвридика.
Лина моргнула, сосредотачиваясь на бледном лице Эвридики. Merda! Она должна запретить себе блуждать мыслями неведомо где.
— Да ничего страшного в нем нет. На самом-то деле он в моих руках совсем как жеребенок, — успокоила Лина, стараясь не думать о хозяине Ориона и о том, что уж он-то совсем не похож на жеребенка...
— Ну, думаю, я все-таки буду держаться от него подальше, — решила Эвридика.
Лина подумала, что ей надо бы точно так же поступить с Гадесом. Он был слишком, чертовски привлекателен. И ей нужно держаться подальше от него. Но томная боль внизу живота дала ей понять, что она этого не сделает.
Однако она просто обязана выбросить его из головы!
— Можем ли мы найти что-нибудь выпить? — Лина вопросительно посмотрела на Эвридику. — После сбора нектара мне просто ужасно хочется глотнуть амброзии.
Эвридика хихикнула.
— После этого сбора ты еще и липкой стала.
Лина посмотрела на себя. Светлые капли золотистого нектара вспыхивали на всем теле, словно капли росы. Лина прикоснулась к капле, потом сунула палец в рот. На вкус это напоминало сок сахарного тростника, смешанный с медом и чем-то еще вроде карамели или, может быть, ирисок... потрясающий вкус. Однако Эвридика была права, Лине следовало привести себя в порядок. И она уж точно не должна думать о том, как бы она себя чувствовала, если бы Гадес слизнул с ее тела эти сладкие капли...
— Да, мне нужно принять душ. Холодный, — пробормотала она.
— Ты хочешь попасть под холодный дождь?
Лина рассмеялась.
— Не совсем так. Душ — это не только дождь, падающий с неба. Это еще и нечто вроде купания в ванне, только ты стоишь, а вода льется на тебя сверху.
— О, это похоже на купальный ритуал моей матушки, хотя холодная вода ей не нравилась, — сообщила Эвридика.
Удивленная Лина спросила:
— Вот как? И что же это был за купальный ритуал?
Эвридика хитро усмехнулась.
— Я могу тебе показать. Пожалуй, так будет легче всего смыть с тебя нектар. — Эвридика осторожно дотронулась пальцем до одной из капель, и та сразу расползлась длинными усиками по коже богини. — От него вода в ванне может превратиться в сладкий сироп.
— Эвридика, ты просто гений! Итак, сегодня я полностью отдаюсь в твои искусные руки.
Маленький дух разом превратился в миниатюрную копию опытного сержанта. С той самой секунды, как они вернулись во дворец, она стремительно отдавала приказы и легко управлялась с целой толпой мельтешащих вокруг слуг. Лине она позволила только одно: сидеть в кресле перед туалетным столом и попивать амброзию.
— Богиня желает искупаться на балконе!
Лина чуть не подавилась очередным глотком амброзии. Купаться на балконе? Что такое задумала эта Эвридика? Призрачная девушка говорила теперь тоном, который Лина определила бы так: «Это моя богиня, а всем вам лучше бы мне не возражать!»
Наблюдая за маленьким духом, Лина задумчиво постукивала стройной ножкой по мраморному полу. А Эвридика, не дав Лине ни малейшего шанса возразить или задать вопрос, сама мимоходом пояснила:
— Ну да, моя матушка всегда делала это во внутреннем дворе. Нет! Не туда! — прикрикнула она на двух призрачных мужчин, потащивших огромную мраморную емкость к ванной комнате. — Она показала на дверь, расположенную между окнами. — Несите это туда!
— Ох, Эвридика, но зачем нам выходить на балкон? — осторожно спросила Лина.
— Не тревожься, Персефона. Все будет отлично.
Эвридика сердито нахмурилась, когда один из слуг, тащивших ванну, слишком бесцеремонно опустил ее на мраморный пол балкона.
— Богиня... — Вошедший в комнату Япис сначала вежливо поклонился Лине, потом повернулся к маленькому духу. — Я тебе нужен, Эвридика?
— Да, — кивнула Эвридика, заводя длинные тонкие волосы за уши. — Богиня собирается искупаться на балконе, и...
Тут Лина не выдержала и вмешалась:
— Погоди-ка... Я думаю, это вообще чудесная идея — купаться на балконе... я хочу сказать, оттуда такой прекрасный вид, но что-то я не представляю... — Лина понизила голос настолько, что Эвридике и даймону пришлось наклониться, чтобы расслышать ее. — Но мне совсем не хочется, чтобы толпа всяких парней увидела меня обнаженной. — Даже если это умершие парни, мысленно добавила она.
Эвридика прищурилась, будто не совсем поняла, что именно сказала богиня, однако Лина с облегчением увидела, как Япис понимающе кивнул.
— Да, богиня Артемида тоже так к этому относится. Она никому из смертных, кроме своей личной горничной, не позволяет видеть свою наготу. Но эту проблему легко решить, Персефона. Я просто прикажу всем духам держаться подальше от этой части дворца и сада.
Эвридика поблагодарила даймона теплой улыбкой, и Япис, похоже, был этим чрезвычайно доволен. А Лина как будто вдруг очутилась в центре небольшого торнадо. Вихрь кружил и кружил ее, намереваясь содрать с нее всю одежду.
— Мне совсем не хочется причинять всем столько беспокойства, — беспомощно пробормотала Лина.
— Тут и нет никакого беспокойства, — заверил ее даймон.
— Ты же богиня весны! — воскликнула Эвридика.
Видимо, это и было окончательным приговором.
Вздохнув, Лина откинулась на спинку кресла, решив не думать, что перепачкает нектаром шелковую ткань обивки. В конце концов, она — богиня весны. И она просто наблюдала за приготовлениями к купанию. Все выглядело так, словно духи лишь рады будут навести потом полный порядок. Эвридика сурово качала головой, порицая призрачных слуг, которые принесли из ванной комнаты маловато полотенец. А может быть, все они просто боялись Эвридику? Во всяком случае, маленькая девушка выглядела уверенной, и, похоже, события прошедшего дня не слишком ее потрясли. Лина потихоньку пила амброзию, размышляя. Неужели всего лишь сегодня утром Орфей спустился в Подземный мир? Ей казалось, что это случилось давным-давно. И что говорила по этому поводу Деметра? Что-то о разном течении времени в мире людей и в мире богов. Лина чувствовала, что слова Деметры были чистой правдой. Время в мире богов текло по-другому, и по-другому шла здесь ее заимствованная жизнь. И ее восприятие мира тоже изменилось. Защитный цинизм, которым она прикрывалась в последние годы, похоже, остался в прежнем мире, по ту сторону границы. Испытывать страсть к богу... разве это не крайняя глупость?
— Богиня, я оставляю тебя на попечение Эвридики и служанок. Не тревожься ни о чем — ни один смертный мужчина не сможет бросить на тебя взгляд. — Япис низко поклонился Лине.
— Япис! — Неожиданная мысль заставила Лину резко выпрямиться. — Ты сказал — ни один смертный мужчина, а Гадес? Он сейчас где? — Лина сделала вид, что не замечает, как ее щеки залились жарким румянцем.
Лицо Яписа не дрогнуло.
— Владыка Подземного мира отправился в поля Элизиума. Он говорил, что намерен отыскать Дидону и отвести ее к Лете, реке забвения.
Хотя Лине очень понравилось, что Гадес последовал ее совету, она все же нахмурилась и показала на стеклянную дверь балкона.
— А поля Элизиума в той стороне?
— Некоторые из них, богиня. — В глазах даймона вспыхнуло понимание. — Я отправлюсь за моим господином и приведу его обратно во дворец другой дорогой. Поверь, Персефона, Гадес не захочет нарушить твое уединение.
— О, разумеется, не захочет! — поспешно произнесла Лина.
— Насладись купанием, богиня. — Япис еще раз поклонился.
Эвридика проводила его до выхода.
— Если твоей богине потребуется что-нибудь еще, сообщи, и я все доставлю, — сказал Япис.
Эвридика благодарно кивнула.
— Это так любезно с твоей стороны, Япис, — сказа она, выходя вместе с ним в коридор. Потом понизила голос, чтобы Персефона ее не услышала: — А Гадес действительно сейчас едет к полям Элизиума?
— Да, — шепотом ответил даймон.
— Но ты не помешаешь ему вернуться через эти сады?
Япис в ответ лишь загадочно улыбнулся и подмигнул. Эвридика крепко сжала губы, чтобы не рассмеяться.
Эвридика болтала без умолку, помогая Лине снять перепачканную нектаром одежду. Они стояли посреди просторного балкона, выходившего на роскошные сады позади дворца. Внизу не было никого: ни мужских призраков, ни каких-либо еще, это Лина уже видела. Прямо перед Линой стояла круглая мраморная ванна. Рядом расположился небольшой стол, сплошь уставленный бутылочками и губками. Почти вплотную к ванне Эвридика поставила невысокую крепкую скамеечку. Ближе к краю балкона Эвридика приказала поставить кресло из спальни Лины. На кресле красовался дивной красоты резной поднос, полный крупных гранатов; кожура фруктов была надрезана, и взгляду представали темно-алые зерна. И конечно, там же находился хрустальный графин, до краев наполненный прохладной амброзией. Лина усмехнулась. Похоже, богини не испытывают недостатка в этом напитке.
Сам балкон, как и весь дворец, был великолепен. Он не просто тянулся вдоль всей стены, куда выходили окна покоев Лины. Он имел изысканную форму, напоминая половинку сердца, что рисуют в День святого Валентина, а балюстрада сливалась с перилами винтовой мраморной лестницы, которая спускалась к обрамленной цветочными зарослями дорожке; дорожка же, в свою очередь, закрутившись спиралью, выводила к первой террасе садов Гадеса. И это был собственный, личный вход Лины в душистый рай.
Пока Эвридика разматывала опутывавшие Лину полосы ткани, Лина не отводила взгляда от изумительной картины. Она совсем не преувеличивала, говоря, что с балкона открывается прекрасный вид. Но сейчас еще и что-то происходило со светом... он начал меняться. Нежное, пастельное небо темнело, оттенки углублялись — от розового к коралловому, от светло-фиолетового к пурпурному... Внезапно по всем садам вспыхнули факелы. Лина изумленно вздрогнула.
— Нет причин беспокоиться, богиня. — Одна из горничных, что остались помогать Эвридике, заговорила с Линой детским голосом. — Факелы загораются сами собой. В садах нет ни единого смертного, никто не увидит твою наготу.
— Как тебя зовут? — спросила Лина юного духа.
— Герсилла, — застенчиво склонила голову полупрозрачная девушка.
— Спасибо, Герсилла, ты напомнила мне, что не следует вести себя так глупо. — Лина улыбнулась служанке.
Эвридика наконец сняла последнюю полосу ткани с талии Лины и наклонилась, чтобы снять со своей богини кожаные сандалии.
— А теперь ступи в эту ванну, Персефона, — подсказала Эвридика.
Босые ноги Лины ощутили прохладу мрамора, и Лина подумала, что она как будто забралась в середину гигантской чашки для овсянки. Края чашки доходили ей до колен. Лина уже хотела сказать, что чувствует себя как очищенный апельсин на тарелке, но тут Эвридика встала на скамеечку.
— Несите сюда сосуды, — приказала она помощницам.
Служанки встали в цепочку, протянувшуюся от балконной двери до ванной комнаты. И оттуда начали передавать друг другу глиняные сосуды, по форме напоминавшие песочные часы; сосуды были наполнены теплой водой, и эту воду, к немалому удовольствию Лины, Эвридика тут же принялась лить ей на голову.
Другие служанки поспешили намылить губки, мягкие, словно ватные шарики. И медленно, осторожно стали мыть Лину. Лина поначалу просто замерла в полной неподвижности, расставив руки в стороны.
А потом Эвридика запела — сначала тихо, едва слышно, — но вскоре другие духи подхватили напев, и нежные женские голоса наполнили воздух.

Светлая, без единого изъяна,
Увенчанная шелковыми волосами,
Она стоит здесь.
Та, которая собрала все смертное
В своих нежных бессмертных руках.

Песня звучала низко и чувственно, ее ритм немного напоминал болеро, и она затронула что-то в глубине души Лины. Заинтересованная, она поискала в памяти Персефоны.
«Эта песня — древнее восхваление красоты богини. Женщины оказывают тебе великую честь». Они оказывают ей великую честь... И вдруг Лине показалось совершенно неважным, что она находится в чужом теле. Она была живой и прекрасной, и ее наполняла сила богини. Лина позволила себе расслабиться. Глубоко вздохнув, она отбросила все тяготы и заботы другой, смертной жизни. Ее кожа цвета слоновой кости наслаждалась теплой водой, и Лина вдруг начала грациозно двигаться в такт песне.

Ее сочные губы
Слаще всего на свете,
И кто-то томится по ним.
Но ни один смертный мужчина
Не может ее увидеть.
Богиня пребывает в одиночестве.

Теплая вода омывала нагое тело, унося с собой шелковую мыльную пену. Лина повернулась и засмеялась, не скрывая наслаждения, которое испытывала ее кожа. Она ощущала вечерний ветерок, гладивший ее. Ветер был теплым, но по сравнению с почти горячей водой казался довольно прохладным, и Лина покрылась гусиной кожей, а соски ее грудей эротично напряглись. Смех богини оказался заразительным, и вскоре уже все служанки смеялись, и звуки песни и радостного смеха поплыли над дворцом и садами бога умерших.

Медленно, задумчиво Гадес шагал по извилистой тропе, что вела из леса, отделявшего земли его дворца от полей Элизиума. Он уже почти дошел до третьего яруса садов. Гадес был рад, что прислушался к совету Персефоны. Найти Дидону оказалось совсем нетрудно. Нужно было только выяснить, где Аякс. Дух Дидоны оказался поблизости, навязчиво преследуя умершего воина и не давая ему ни шагу ступить спокойно. Дидона не желала пить воду из Леты, как не желала и отказываться от своей безответной любви, — но душа Дидоны принадлежала Гадесу, и ей пришлось сделать то, что он приказал. И, как это всегда бывало, чем ближе они подходили к Лете, тем быстрее двигался дух Дидоны. Соблазнительный голос реки зачаровал Дидону, облегчив ей превращение. Но не воспоминания о Дидоне заставляли темного бога замедлять шаг. Дело было в Персефоне. Образ богини преследовал его. Хотя он лишь одно мгновение держал ее в объятиях, он продолжал всем телом ощущать ее атласную кожу... чувствовать сладость ее губ... чуять запах женщины, впитавшийся в него...
И в его ушах продолжал звучать ее смех. Гадес негромко выругался. Что, именно так и выглядит любовь? Неужели ему теперь не избавиться от мыслей о ней?
Смех прозвучал снова. Хорошенько прислушавшись, Гадес остановился. Потом облегченно вздохнул. Смех был не воображаемым. Его доносил со стороны дворца легкий вечерний ветерок. Теперь Гадес различил еще несколько голосов, помимо голоса Персефоны. Рядом с богиней кто-то смеялся, а кто-то напевал. И все женские голоса были нежными и восхитительными. Когда Гадес снова тронулся с места, его шаг уже не был медленным и задумчивым.
Добравшись до второго уровня террас, Гадес окинул взглядом задний фасад дворца. Дневной свет постепенно сменялся вечерним, и мигающие факелы, освещавшие сады, уже вспыхнули, как обычно, и мешали как следует рассмотреть дальние перспективы. Впрочем, Гадес видел, что окна дворца сияют веселым светом, но ему показалось, что на фоне окон покоев Персефоны вырисовываются какие-то силуэты. Он прибавил шагу.
Когда темный бог дошел до ступеней, поднимавшихся на первый ярус садов, он уже был уверен, что слышит плеск воды. Перепрыгивая через три ступеньки, он добежал до террасы, на которой стоял дворец. Здесь подстриженные кустарники и заросли цветов образовывали густой лабиринт, и Гадес не мог увидеть балкон Персефоны. Он обошел затейливо подстриженный участок зеленой изгороди — и застыл, как будто налетев на невидимую стену.
Персефона была обнажена. Она стояла в большой мраморной ванне и выглядела как внезапно ожившая безупречная статуя. Странная мысль забрела в голову Гадеса; он подумал, что теперь-то понимает, почему Пигмалион был так одержим Галатеей. После этого его ум окончательно отказался работать, и темный бог превратился в одно сплошное желание, яростно пылавшее в крови.
Эвридика обливала Персефону водой, а полупрозрачные горничные старательно намыливали тело и волосы богини весны. Богиня хохотала и брызгала на духов водой, а те напевали обольстительную мелодию, которая, правда, то и дело прерывалась взрывами смеха и хихиканьем. Дневной свет угасал, однако тело Персефоны отчетливо вырисовывалось на фоне освещенных окон. Гадес видел отблески света, падавшие на кожу цвета слоновой кости. Он пожирал глазами ее тело. Его руки сжались в кулаки, когда он вспомнил удивительное ощущение от прикосновения к нежному изгибу ее шеи. Гадес посмотрел на грудь богини. Мягкие полушария были полными и тяжелыми. Их румяные соски напряглись, как будто умоляя, чтобы Гадес коснулся их губами и языком. Мужская плоть бога напряглась и начала болезненно пульсировать, его сжигала страсть. Он изо всех сил стиснул зубы, чтобы не дать вырваться наружу стону неудовлетворенного желания, заполнившего все тело. Но он не отвернулся, не перестал смотреть на Персефону. Он просто не мог этого сделать.
Талия Персефоны соблазнительно изгибалась, переходя в пышные, идеально очерченные бедра. Ноги богини были длинными, красивыми. Взгляд Гадеса сам собой устремлялся к треугольнику темных волос внизу живота. На кудрявых волосках сверкали капли воды, одна за другой они стекали по внутренней стороне бедер Персефоны.
Как будто почувствовав его присутствие, Персефона повернула голову, ее взгляд оторвался от веселящихся служанок и устремился к садам. Гадес был почти уверен, что она его заметит, однако темный плащ смешался с тенями кустов, и глаза богини весны не увидели бога Подземного мира.
Эвридика опрокинула на Персефону последний сосуд воды и приказала служанкам подавать полотенца. Полупрозрачные девушки помогли богине выбраться из ванны и начали вытирать ее.
Гадес понимал, что пора бы ему и отвернуться. Но смех Персефоны плыл над ним, и его глаза просто отказывались повиноваться, пока можно было видеть хотя бы частицу наготы Персефоны. Сознание твердило темному богу, что надо уходить, но голоса пробудившегося желания, страсти и одиночества оказались сильнее.
Служанки наконец окончательно высушили кожу Персефоны. Ее волосы падали на спину и плечи длинными влажными прядями, и Эвридика собрала их и заколола на макушке. Потом она взяла высокий стеклянный флакон, налила на ладонь густой жидкости и принялась мягкими движениями втирать масло в кожу богини. К Эвридике присоединились две служанки. Гадес видел, как глаза Персефоны закрылись. Чувственная улыбка тронула губы богини в ответ на нежные касания рук, втиравших масло. Дыхание Гадеса участилось. Покрывшее тело Персефоны масло отразило свет, сочившийся сквозь окна покоев, и вскоре все ее тело засияло влажно и маняще.
Пульсирующая боль в чреслах стала невыносимой, и рука Гадеса сама собой нащупала восставшую плоть. Прерывисто дыша, темный бог начал ласкать себя, его пальцы все ускоряли движение, а глаза не отрывались от тела Персефоны. Он представлял, как его руки, скользкие от масла, ласкают груди Персефоны, сжимают ее роскошные ягодицы, движутся вдоль точеных бедер и добираются до влажного центра бытия. Ему хотелось проникнуть в эту тайну, ощутить ее бархатный жар и излить в нее свою силу. Тело темного бога содрогнулось, и мощь высвобождения была такова, что Гадес упал на колени. И замер так, затаившись в тени, одинокий, пытаясь восстановить дыхание. А его тоскливый взгляд все так же не отрывался от богини.
— Персефона...
Хриплый шепот растаял в темноте.

Глава восемнадцатая

Лина чувствовала себя как сытый котенок. Ее тело пребывало в прекрасном состоянии между полной расслабленностью и пресыщением. Массаж изгнал из мышц малейшие следы напряжения. Кожа стала такой невероятно гладкой, что Лина, растянувшись в кресле и отщипывая зернышки граната, рассеянно поглаживала собственное тело, казалось гудевшее от наслаждения.
— Юность, красота, могущество богини — всем этим обладает Персефона, — сказала Лина вслух и тут же виновато огляделась по сторонам.
Нет, она была совершенно одна. Как и просила.
После душа и великолепного массажа с маслом Эвридика одела ее в мерцающую ночную сорочку, расшитую нарциссами, и Лина устроилась в огромном кресле. Когда маленькая девушка спросила, нужно ли ее богине что-нибудь еще, Лина сонно ответила, что ей хочется только одного: полежать немного вот тут, в кресле, выпить амброзии и съесть гранат. А потом она ляжет спать.
Эвридика повелительно хлопнула в ладоши, как строгая классная дама, отдающая приказ школьницам, и сообщила, что Персефона желает остаться в одиночестве, — и все служанки поспешно убежали с балкона. А потом, к удивлению Лины, и сама Эвридика последовала за ними и ушла из покоев, сказав, что ей необходимо встретиться с Яписом и еще поработать над планом дворца, но она обещает: завтра утром она предъявит на суд богини законченный план.
Опять Япис и Эвридика... Лина поймала прядь волос и намотала на палец. Если она не ошибается, даймон проявляет к Эвридике отнюдь не дружеский интерес. Может быть, ей следует поговорить об этом с Гадесом?
Гадес... одна только мысль о темном боге вызвала в Лине трепет, пробежавший по телу под самой кожей. Она налила себе еще бокал амброзии. Что это с ним такое случилось? Почему он так внезапно исчез? Он ведь совершенно откровенно сказал, что она ему нравится, потом поцеловал ее... Поцеловал, черт побери! Да он прижал ее к стене и просто набросился на нее как сумасшедший! От воспоминания о его страсти Лина задрожала. Гадес был воплощением тьмы и опасности — он был живым, реальным Бэтменом. Лина облизнула губы и могла бы поклясться, что до сих пор ощущает вкус поцелуя... или это была всего лишь амброзия? Но и то и другое восхищало.
Лина закрыла глаза, позволив своим пальцам скользнуть по шее, потом ниже, к напрягшимся соскам. И негромко застонала. Merda! Тело Персефоны было таким молодым, таким отзывчивым, таким...
Глаза Лины распахнулись.
— И еще оно такое зрелое... — разочарованно произнесла она. — А может быть, дело во мне, а не в ней.
Или это результат соединения... Ну да, попробуй слить воедино женщину сорока трех лет, у которой секса не было уже... — она замолчала, подсчитывая, — уже почти три года, и юное тело едва созревшей богини, а потом все это подвергается искушению со стороны красавца Бэтмена! Ух! Пора выбраться из этого кресла и выбросить все из головы.
Она встала слишком стремительно и почувствовала, что колени у нее слабоваты, а мысли путаются. Определенно амброзия ударила ей в голову... а заодно и в другие чувствительные точки. Она огорченно скривила губы, и на ее щеках вспыхнул очаровательный румянец смущения. Ну и дела, она явно перебрала. Что ж, принять душ ей удалось, вот только он не помог. Лина вздохнула и провела пальцем по гладкому мрамору перил балкона, думая об идее Эвридики. Да, купание было просто божественным. Но оно не развеяло ее фантазий о Гадесе. А если точнее, душ подействовал совсем не так, как хотелось. Ее тело мыли и массировали, баловали и нежили. Она ощущала себя прекрасной наложницей, которую готовят, чтобы отвести в спальню султана.
Ну и где, черт побери, этот султан? Чертов султан. Да, каламбур получился так себе.
Лина покачала головой и закатила глаза:
— Ты перебрала амброзии.
Она решительно поставила полупустой бокал на плоские перила и целеустремленно, хотя и слегка пошатываясь, направилась к лестнице, что полукругом охватывала балкон и уводила в дворцовый сад. Ей необходимо немножко прогуляться. Это прояснит мысли и утомит достаточно, чтобы, добравшись наконец до постели, она помнила только о том, что кровать — это место, где спят, а не мечтают о жарком сексе с темнокожим прекрасным богом.
Слегка одурманенная амброзией, Лина пошла по дорожке к первому ярусу дворцовых садов. Добравшись до входа, она замерла, наслаждаясь волшебным зрелищем факелов, освещающих дорожки. Подземный мир оказался таким невероятно прекрасным! Небо потемнело, но не стало черным, как ночные небеса в Верхнем мире. Нет, оно приобрело оттенок серого сланца, и на нем вспыхнуло несколько ярких звезд в окружении радужных гало, напомнивших Лине перламутр морских раковин. Необычное небо как будто окутало все вокруг мягкой тьмой, и Подземный мир словно погрузился в сладкий сон.
— Эти звезды — самое прекрасное зрелище в мире! — сказала Лина, глядя в небо.
— Это Гиады. Или Плеяды.
Гадес, подобно призраку, материализовался из теней.
Лина вскинула руку к горлу. Ее сердце почему-то переместилось именно туда.
— Ты меня напугал!
— Я не хотел! Я думал о тебе, и когда услышал твой голос, мне очень захотелось очутиться рядом.
Лина, прикусив нижнюю губу, попыталась привести в порядок затуманенные мысли. Гадес снова был в этом чертовом плаще. Но сейчас плащ был отброшен за плечи, оставляя на виду куда более откровенный наряд. Гадес выбрал все черное, вот только этой ночью его одежда состояла из короткого... хитона? Или жилета? В общем, это было нечто кожаное, плотно облегавшее грудь. Отделка нижней части «жилета» спадала на бедра. Под кожаной штуковиной на Гадесе была надета тонкая сборчатая туника цвета грозовых облаков, оставлявшая на виду мускулистые ноги. Лина осторожно посмотрела в лицо Гадесу. Темный бог наблюдал за ней так пристально, что кровь Лины закипела.
— Я тоже о тебе думала. И я рада, что ты здесь, — сказала она и, когда он с роковой решимостью двинулся к ней, напомнила себе, что дышать все-таки необходимо.
Его тело походило на раскаленную печь; Лина чувствовала жар, исходивший от Гадеса. Он взял ее руку и медленно поднес к губам. Поцелуй темного бога обжег кожу. И он не отпустил ее. Гадес легко провел большим пальцем по ее ладони, очерчивая круг. Порыв прохладного ветерка окутал Лину запахом Гадеса. От него пахло ночью, кожей, мужчиной... Это был эротический, опасный запах. Лина задрожала. Она вспомнила о покрытой потом обнаженной коже... И, сама того не осознавая, Лина глубоко вздохнула и склонилась к темному богу. Его глаза вспыхнули, а ветер поднял плащ за спиной Гадеса, словно огромные крылья. Лина утонула в его глазах. Она ощущала, как разгорается его страсть. Нет, этот Гадес не был уже знакомым ей красивым сексуальным богом. Он снова превратился в то существо, которое завладело ею в кузнице. Он нависал над ней, откровенно могучий бессмертный — соблазнительный, привлекательный, захватывающий... и немножко пугающий. Лина все так же хотела его. Он зачаровывал, однако смертная душа Лины все еще пыталась сохранить некое подобие самообладания. Лина напрягла ум в поисках чего-нибудь, что можно было бы сейчас сказать ему.
— Ты сказал, это Гиады. Я не понимаю... — выговорила она наконец.
Гадес оторвал взгляд от богини и посмотрел в ночное небо.
— Ты не понимаешь, потому что знаешь их только как яркие звезды Верхнего мира. Но большинству смертных неизвестно, что несколько лесных нимф устали от своих земных обязанностей. И они стали умолять Зевса, чтобы он сделал их смертными, — они хотели умереть и избавиться от бремени бессмертия.
Голос Гадеса был низким и таким же гипнотическим, как взгляд. Зачарованная, Лина смотрела на него во все глаза, пока он рассказывал историю Гиад. Он весь был как темное пламя, к которому неудержимо стремилась ее душа. Бэтмен. Точно, Бэтмен. И, амброзия тому виной или нет, какая женщина устоит перед живым Бэтменом?
— Зевс уступил просьбам Гиад и выполнил их желание, и в ту же ночь они вошли в мои владения. Я был так тронут сиянием их душ, что решил; их великая красота может осветить весь Элизиум. Нимф это заинтересовало, и они все вместе пришли ко мне с ходатайством. И я, как Зевс до меня, тоже выполнил их желание, и с тех пор они освещают ночное небо Подземного мира.
Лина посмотрела на звезды, оказавшиеся на самом деле духами нимф.
— Что ты здесь делаешь, Персефона?
Откровенная страсть в голосе Гадеса поразила Лину. Что с ним сегодня происходит? И как это может быть, что он одновременно выглядит таким могучим — и таким ранимым? Лина покачала головой и ответила с предельной честностью:
— Я выпила слишком много амброзии и подумала, что, если погуляю в саду, мне будет легче заснуть.
Гадес секунду-другую смотрел на нее молча, потом моргнул, запустил пальцы в собственные волосы и протяжно вздохнул. Черты его лица постепенно расслабились.
— Слишком много амброзии? Да, понимаю твои ощущения. В голове все плывет, а ноги едва держат.
Гадес вдруг стал немножко больше похож на простого смертного, и Лина улыбнулась с облегчением.
— Рада слышать, что не со мной одной такое случается.
— Прогулка действительно поможет. — Он улыбнулся в ответ и галантно поклонился Лине. — Сочту за честь составить тебе компанию.
Лина усмехнулась, присела в реверансе... и только тут сообразила, что на ней нет ничего, кроме тонкой шелковой ночной сорочки. Она откашлялась.
— Э-э... я, кажется, одета не совсем подходящим образом.
Глаза Гадеса сверкнули темным огнем, когда он отвел взгляд от вспыхнувшего лица богини и посмотрел на ее тело, укрытое тонким шелком. Он расстегнул пряжку своего плаща и стремительным движением, напомнившим Лине матадоров, набросил плащ на плечи богини.
— Так лучше?
Провалившись в теплый запах плаща, Лина могла только кивнуть.
— Значит, я могу сопровождать тебя?
— Конечно.
Гадес улыбнулся, взял ее под руку и медленно повел по ночным садам. Они не разговаривали; они просто привыкали ощущать друг друга. Гадес выбрал широкую дорожку, разделявшую сад пополам. Лина благоговейно смотрела по сторонам. Необычайно мягкая ночь Подземного мира бросала легкий волшебный свет на спящие цветы и кусты. Большинство цветов закрылось, но все равно их было достаточно, чтобы ландшафт вспыхивал снежной белизной.
— Не могу понять, когда они прекраснее — днем, во время полного цветения, или вот сейчас, когда они похожи на сеющих детей, — сказала Лина, осторожно касаясь пальцем закрывшегося цветка молочно-белой дневной лилии.
Ей следовало бы вовремя вспомнить, что она — богиня весны. Тогда она, конечно же, не удивилась бы тому, что цветок раскрылся в ответ на ее прикосновение.
— Ты можешь объединить оба варианта их красоты, — сказал Гадес.
Лина нахмурилась.
— Нет, я не хочу, чтобы они понапрасну утомлялись. — Она секунду подумала и погрозила цветку пальцем. — Засыпай опять, — велела она лилии.
И та со звуком, похожим на вздох, сомкнула лепестки.
Лина повернулась к Гадесу и увидела, что он смотрит на нее с совершенно непонятным выражением. Прежде чем Лина успела спросить, что не так, он взял ее руку — ту, которой она касалась цветка, — и повернул ладонью вверх, а потом поцеловал кончик каждого пальца.
Лину снова скрутило внутренней судорогой, стоило ей ощутить кожей его губы. И ей хотелось, чтобы он целовал не только руки.
А он, слишком быстро отпустив ее руку, сказал:
— Ты очень добрая богиня.
Она не была настоящей Персефоной, но почувствовала себя истинной богиней. И вместо того чтобы снова позволить ему взять ее под руку, Лина сжала его пальцы. Губы Гадеса дрогнули — и наконец темный бог улыбнулся по-настоящему. И они пошли дальше, взявшись за руки.
— Мне бы хотелось показать тебе кое-что, — сказал вдруг Гадес. — Кое-что очень важное для меня.
Лина посмотрела на него, и их взгляды на мгновение встретились. Но Гадес тут же отвернулся, и Лина увидела, как напрягся его подбородок.
— Если это важно для тебя, я буду рада это увидеть.
Лицо Гадеса расслабилось, он снова сжал руку Лины.
— Сюда.
Первый ярус садов закончился, и Гадес повел ее вниз по ступеням на второй. Когда Лина сегодня собирала нектар, она была совершенно не в состоянии замечать что-либо еще, кроме сладких липких капель, и теперь ей хотелось бы остановиться и получше рассмотреть фонтаны и статуи, однако Гадес все прибавлял шагу. Ясно было, что он стремится как можно быстрее добраться до того, что хотел показать Лине. Загоревшись любопытством, Лина тоже ускорила ход, чтобы поспеть за темным богом.
На третьем уровне Гадес повернул на тропу, уходившую вправо. Она изгибалась буквой «S». И постепенно ухоженные лужайки и клумбы исчезли, вокруг встали большие сосны. Их острый залах напомнил Лине об отпуске и доме.
— Мне нравится запах сосен, — сказала Лина.
Но Гадес прижал палец к губам.
— Тсс! — прошептал он. — Не надо, чтобы они знали, что мы здесь.
Гадес показал на нагромождение больших камней.
— Мы должны подождать вон там, за камнями.
Заинтересованная, хотя и ничего не понимающая Лина позволила темному богу увлечь ее за собой, и они притаились за острыми обломками скал.
— И что будет? — шепотом спросила Лина.
Гадес слегка передвинулся, чтобы выглянуть из-за верхушки ближайшего камня. И жестом предложил Лине сделать то же самое. Она выглянула из-за камней.
Земля резко уходила вниз, к берегу реки, Лина заморгала, чтобы удостовериться, что зрение ее не обманывает, — вода сверкала, как живые бриллианты в магическом свете ночи Подземного мира. Вокруг было абсолютно тихо, и Лина отчетливо услышала голос реки. Река смеялась и напевала что-то на незнакомом языке. Лина не понимала слов, но звуки обладали неотразимой притягательностью, и Лине вдруг захотелось побежать вниз, к берегу, и войти в воду, погрузиться в этот легкий смех...
Крепкая рука Гадеса обняла ее за плечи. Его губы почти коснулись уха Лины, когда он тихо сказал:
— Не слушай зов реки.
Лина сосредоточилась на его голосе и почти сразу ощутила, как соблазн реки развеялся.
— Я должен был предупредить тебя. Зов Леты может быть очень сильным.
Дыхание Гадеса было теплым, успокаивающим, и Лина прислонилась к богу. Он чуть изменил положение тела и, взяв Лину за плечи, передвинул ее так, что она теперь почти сидела на его коленях, доверительно и удобно. Подняв голову, чтобы он мог слышать ее шепот, Лина чуть слышно спросила:
— Значит, это и есть Лета, река забвения?
Лина ощутила, как Гадес кивнул, и недоверчиво уставилась на реку. Так, значит, вот как выглядит прославленная река, заставляющая души забыть прошедшие жизни и готовящая их к новому рождению?
— И это и есть то, что так важно для тебя?
— В некотором смысле, — шепнул он в ответ. — Но тут есть еще кое-что.
— А почему мы должны сидеть так тихо?
— Не нужно, чтобы души знали, что мы здесь. Наше присутствие может их отвлечь. Здесь мы совершенно не нужны умершим.
Лина, разволновавшись, оглядела берег Леты.
— Но я не вижу тут умерших.
— Смотри и жди, — только и сказал Гадес.
Лина снова прислонилась к его груди. Гадес крепко обнял ее. Было так чудесно находиться рядом с ним, ощущать его... Пряный сосновый аромат висел в воздухе, смешиваясь с головокружительным мужским запахом Гадеса. Голос Леты изменился, стал нежным, убаюкивающим. Лина погрузилась в него, наблюдая за своими ощущениями. Все ее тело стало невероятно чувствительным. Рука бога лежала на ее предплечье, его большой палец лениво очерчивал крути. Лина едва заметно вздрогнула от этого прикосновения.
— Тебе недостаточно тепло в моем плаще? — тихонько спросил Гадес, и его дыхание коснулось уха Лины. — Ты замерзла?
Она качнула головой и повернулась в его руках так, чтобы видеть лицо темного бога. Тело Гадеса было крепким и сильным, и даже сквозь кожаную тужурку он излучал жар. Обнаженные руки Гадеса обнимали ее. Лина открыла рот, чтобы сказать: это его прикосновение заставляет ее вздрагивать, и...
— Смотри! — прошептал Гадес.
Темный бог наклонился, увлекая с собой Лину. С противоположной стороны реки к берегу спускались две фигуры. Когда они подошли ближе, Лина увидела, что они держатся за руки. Светлая вода отразила их тела, и стало ясно, что это очень старые мужчина и женщина. Они шагали медленно, касаясь друг друга плечами и бедрами. Через каждые несколько шагов мужчина поднимал к своим губам морщинистую руку женщины и осторожно целовал, а подруга нежно смотрела на него.
Лине было неловко подсматривать за парой, но в то же время она была просто зачарована взаимным обожанием этих двоих. Наконец старики добрались до самой реки. И повернулись лицом друг к другу. Мужчина взял женщину за плечи.
— Ты уверена? — Его голос был надтреснутым от старости и чувств, но тем не менее его было отчетливо слышно через реку.
— Да, любимый. Я уверена. Пришло наше время, и мы обязательно снова найдем друг друга, — ответила женщина.
— Я всегда тебе доверял. И теперь не могу сомневаться, — сказал мужчина.
Когда старик нежно обнял свою подругу и поцеловал ее, Лина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Она быстро моргнула, чтобы видеть яснее. Пара разомкнула объятия, и, все так же держась за руки, мужчина и женщина опустились на колени, наклонились и глотнули кристально прозрачной воды.
И в то же мгновение их тела вспыхнули светом. Волосы и одежда взметнулись, словно подхваченные яростным ветром. А потом старики начали меняться. Лина задохнулась от изумления, видя, как исчезают все признаки старости. Мужчина и женщина сначала стали выглядеть как зрелые люди, потом как молодые, потом наконец превратились в подростков... Затем метаморфозы приостановились. Ошеломленные, двое уставились друг на друга. Потом мужчина запрокинул голову и восторженно закричал. И снова обнял свою подругу, а она крепко обняла его, смеясь и радостно крича.
Слезы градом катились из глаз Лины — должно быть, теперь двое выглядели как в тот день, когда впервые встретились и полюбили друг друга. И пока они обнимались, их тела становились все ярче и ярче, и наконец Лине пришлось прикрыть глаза ладонью от света. Еще мгновение — и они взорвались, как две упавшие звезды, и дождем искр просыпались в воду. Из взрывов возникли шары света размером с кулак. Они повисли над водой, привыкая к новому состоянию. И поплыли вверх по течению, и каждый шар уносил свой поток ветра. Лина смотрела им вслед. Два шара света продолжали держаться поблизости друг от друга, так близко, что, когда они удалились, расстояние между ними стало незаметным. Потом они исчезли из вида за поворотом реки.
Лина вытерла глаза ладонью и шмыгнула носом.
— И что с ними будет? — спросила она.
— Теперь эти души будут плыть вдоль Леты до ее истока. А там они снова родятся как обычные младенцы, чтобы прожить новые жизни, — ответил Гадес.
Лина снова повернулась к нему лицом.
— Но будут ли они опять вместе? Если они родятся как совершенно другие люди, ничего не помня о прошлой жизни, как им найти друг друга?
— Настоящие пары всегда находят друг друга. Так что не стоит их оплакивать. Женщина говорила правду: они будут вместе.
— Ты обещаешь? — дрогнувшим голосом спросила Лина.
— Я обещаю, милая. Я обещаю.
Медленно, пытаясь сбросить тысячелетия одиночества, Гадес обхватил ладонями лицо богини. Он решился. Он должен попытаться. Он пожалеет, если не сделает этого. Гадес смотрел на Персефону, и его сердце отчаянно колотилось. Глубоко вздохнув, он позволил себе смахнуть с ее лица последние слезинки.
— Именно это я и хотел тебе показать... поделиться с тобой... Узы любящих душ. Стоит однажды увидеть это — и забыть уже невозможно. Такое может даже изменить тебя. И это уж точно изменило меня.
Гадес осторожно наклонился к богине. Сначала он поцеловал ее в закрытые глаза, потом коснулся губами ее губ. Это был легкий и робкий поцелуй, но когда руки богини обхватили его плечи, а губы раскрылись ему навстречу, Гадес невольно впился в нее. Она была рядом, в его руках, живая и настоящая. На этот раз ему не нужно было воображать, что он касается ее. Неудовлетворенное, подавленное желание загорелось в его крови. И со стоном наслаждения он целовал ее снова и снова. Богиня была мягкой, теплой и пахла амброзией. Руки Гадеса скользнули под укрывавший богиню плащ и сжали талию. Потом темный бог стал ласкать ее бедра, повторяя то, что видел в мечтах. Одна его рука зарылась в шелковые волосы, и Гадес почувствовал, как участилось дыхание Персефоны, когда другая его рука заскользила вверх и вниз по ее бедру. Шелковая ткань ночной сорочки не могла помешать ему. Богиня передвинулась на его коленях, и отвердевшая плоть бога плотно прижалась к ее округлым ягодицам.
Стон, вырвавшийся из его горла, был низким, почти угрожающим. Как он мог так долго жить без нее? Он желал ее так, что огонь страсти мог сжечь его заживо.
Его рука снова вернулась к соблазнительному изгибу талии и двинулась вверх. Он ощутил полную округлость груди, и в его памяти вспыхнули темно-розовые соски, блестевшие от воды и масла. Кончики его пальцев нащупали твердый бутон и осторожно сжали его сквозь тонкий шелк.
Персефона задохнулась и негромко вскрикнула.
Этот звук проник сквозь багровый туман похоти, затянувший ум темного бога, и Гадес отпрянул. Оказалось, что его плащ уже брошен на землю, а Персефона лежит на нем, обнаженная и дрожащая. Волосы богини растрепаны, губы распухли... О, великие боги, да что же с ним такое происходит?! Он что, совершенно не владеет собой? Он не хотел, чтобы все произошло вот так, ведь даже самые молодые дураки понимают, что не следует набрасываться на богинь посреди леса... Ругаясь себе под нос, Гадес встал и резко поставил Персефону на ноги. К ее перепачканной ночной сорочке прилипли сосновые иглы, и Персефона выглядела такой невероятно юной и обольстительной, когда смотрела на него... и на ее чувственных губах играла смущенная улыбка...
Гадес сгорал от стыда. Ему ведь по-прежнему хотелось бросить ее на землю и овладеть ею прямо здесь. Он яростно стряхнул сосновые иглы, налипшие на ее одежду, бормоча несвязные извинения.
Сила страсти темного бога разбудила в Лине желание такое сильное, такое невыносимое, что это почти пугало. Но, видя, как безумная страсть, искажавшая лицо Гадеса, сменяется выражением то ли гнева, то ли смущения, она взяла себя в руки и приказала своим мыслям прийти в порядок. Конечно, у нее никогда не было любовника-бога, но она определенно не была наивной девственницей, и ей не следует вести себя как невинная девица.
— Я привел тебя сюда не для того, чтобы... чтобы... — Гадес горестно покачал головой и снова принялся отряхивать иголки с ее сорочки. — Чтобы наброситься на тебя, как зверь.
Он разозлился на себя, с облегчением подумала Лина. Он был подавлен. Лина взяла его за руку и заглянула в глаза.
— Гадес, прекрати! Все в порядке. Чего ты засуетился?
— Богиня заслуживает куда большего, чем кувыркание на голой земле.
Улыбка Лины была мягкой, чувственной.
— Не стану говорить за других богинь, но мне это кувыркание понравилось. — Она положила руки на его одетую в кожу грудь. От Гадеса исходил все такой же обжигающий жар. — И я совсем не сидела на голой земле. Подо мной были твои колени и твой плащ.
Гадес шумно вздохнул. Тоскливое выражение глаз сделало его на несколько сотен лет старше. Темный бог осторожно коснулся щеки Персефоны. И заговорил голосом, низким от обуревавших его чувств:
— Конечно, я привел тебя сюда не для того, чтобы соблазнить, но вдруг понял, что не могу не думать о тебе... и не могу удержать собственные руки. Я хочу тебя больше всего на свете, Персефона, и пусть мне помогут древние боги, — резко закончил он.
— Тогда пусть боги помогут нам обоим, Гадес, — сказала Лина.
И когда губы темного бога коснулись ее губ, она отказалась думать о Деметре и завтрашнем дне.
Гадес прервал поцелуй, пока еще мог владеть собой. Она была такой мягкой, так раскрывалась перед ним... Сомнений не оставалось, она желала его, но Гадесу мало было владеть ее телом. Ему нужна была ее душа. И невероятно нежным жестом он снова набросил ей на плечи свой плащ и обнял Персефону.
— Становится холодно. Нам лучше вернуться во дворец.
Он отвел с лица богини длинную прядь волос, отметив, что в ее глазах мелькнуло разочарование. Вот и хорошо, подумал он. Пусть она желает его, стремится к нему, пока ей не захочется узнать его не только физически.
Он повел ее обратно по той же тропе, убегавшей ко дворцу. Мысли Лины неслись в бешеном круговороте. Она все еще ощущала себя слишком разгоряченной, но в ее обостренные чувства странным образом вливалось воспоминание о прекрасной сцене ухода любящих, которую она наблюдала на берегу Леты. Мысль о бесконечной преданности чудесной пары не оставляла Лину. Ее рука, лежавшая на руке Гадеса, чувствовала пульс темного бога — ровный и сильный.
Он привел ее к Лете, чтобы показать перерождение двух душ, но он не воспользовался моментом... хотя он бы вполне мог овладеть Линой прямо там, на берегу. Но он этого не сделал. Гадесу нужно было нечто большее, нежели простой секс. В уме Лины как будто зазвенели тревожные колокольчики. Любовь... он показал ей свой идеал любви. Разве он не говорил уже, что уверен: смертные куда лучше понимают любовь, чем боги? А бывают ли у богов вечные союзы? Лина этого не знала. О бессмертных ей было известно лишь то, что она не слишком внимательно прочла много-много лет назад. И помнила только, что древние боги были весьма переменчивы, что они бросали возлюбленных из простого каприза. Но все это уж слишком не соответствовало тому, что она узнала о боге, шагавшем рядом с ней.
Лина посмотрела на темный профиль Гадеса. Кто бы мог поверить, что ей доведется найти такую страсть и такую романтику в стране умерших? Гадес, почувствовав взгляд Лины, посмотрел на нее. Его губы дрогнули, он чуть заметно улыбнулся.
— У тебя такой вид, как будто тебя мучает сотня-другая вопросов. Я уже позволял себе не отвечать, но обещаю: теперь я вспомню о хороших манерах и не оскорблю свою гостью.
Лина почувствовала, как вспыхнули щеки, но понадеялась, что ночная полутьма скроет это. Она совершенно забыла, как огрызнулась на него и как он стремительно ушел... Казалось, все это произошло сто лет назад и не с ними. Лина слегка прижалась к Гадесу, наслаждаясь ощущением сильной руки и тем, как темный бог внимательно склонялся к ней.
— Мы видели сегодня нечто совершенно чудесное, — сказала она.
— Да, и это лучшая в мире магия... та, которую творят души и которая не создана богами.
— Разве боги не сводят души вместе?
Гадес фыркнул.
— Нет. Души смертных сами находят друг друга; они не нуждаются во вмешательстве богов.
Его слова породили у Лины новый вопрос.
— А те, кто уже умер, тоже могут влюбиться? — спросила она, вспомнив, как смущалась Эвридика при виде Яписа. — Или только те, кто любил друг друга при жизни, обладают даром любить и после смерти?
— На этот вопрос ты можешь ответить и сама, Персефона.
Лина удивленно посмотрела на него, однако Гадес продолжал рассуждать:
— Подумай, богиня. Что такое любовь? Что рождает ее — тело или душа?
— Ну, если ты говоришь об истинной любви, а не о страсти или похоти, то я бы сказала: ее рождает душа.
Гадес кивнул.
— Да, тело — всего лишь оболочка, временное облачение для истинной сути.
— Значит, те души, что находятся в Элизиуме или даже в твоем дворце, могут полюбить?
— Любой из бесчисленных умерших, если он готов к настоящей любви, может найти свою пару. — Гадес нахмурился. — Но далеко не все души способны на это чувство.
— Ты говоришь о душах смертных или о душах богов?
Гадес остановился и повернулся к ней лицом. Они были очень близко друг к другу, и рука Лины все еще лежала на руке Гадеса. Темный бог немного замялся, прежде чем ответить Лине. Потом уже знакомым жестом осторожно погладил ее по щеке.
— Я не могу говорить за других богов, только за себя. Моя душа жаждет вечной любви. — Он наклонился и поцеловал ее в щеку. — Ну вот, кажется, мы вернулись туда, откуда отправились.
Лина оглянулась через плечо и удивленно моргнула. Они стояли у начала узкой дорожки, что вела к ее балкону.
Не говоря ни слова, Гадес обхватил ее лицо ладонями так нежно, что Лина ожидала: поцелуй будет коротким и ласковым. Однако когда их губы встретились, она поняла, что здорово ошибалась. Темный бог не спешил отрываться от нее, его руки зарылись в ее волосы, потом принялись гладить шею... Лина провела ладонями по мускулам его рук, снова изумляясь их силе, А он, прежде чем закончить поцелуй, осторожно прикусил ее нижнюю губу. И, не выпуская богиню из объятий, спросил:
— Поедешь утром со мной на верховую прогулку?
Голос бога был хриплым от желания.
Лина, внутренне трепеща, кивнула:
— Да.
— Тогда до завтра.
Он неохотно отпустил ее, отвел прядь волос с ее лица... Потом, поклонившись, развернулся и пошел прочь.
Лина, едва переставляя ноги, поднялась по ступеням на балкон и вошла в комнату. Упав на кровать, она увидела свое отражение в зеркале перед туалетным столом. Щеки пылали, волосы выглядели просто дико. Плащ Гадеса сбился, ночная сорочка была перепачкана, к подолу прилипло несколько сосновых игл. И через всю комнату Лина видела четкие очертания напрягшихся сосков.
— Miserieordioso madre di Dio! — пробормотала она самое крепкое из бабушкиных выражений. — Тебе сорок три года! — сообщила она своему отражению. — А ты себя ведешь, как будто тебе... как будто... — Она покачала головой, глядя на свое незнакомое юное лицо. — Как никогда. Ни один мужчина никогда не вызывал в тебе подобных чувств. И еще он желает вечной любви! — Лина закрыла глаза. — Ох, Деметра! И что мне теперь делать?

Глава девятнадцатая

— Милая, по-моему, ты это изобразила как настоящий художник! — Лина внимательно рассматривала рисунок углем на пергаменте.
Она ожидала, что нарисованная Эвридикой карта будет просто грубым наброском, однако, когда полупрозрачная девушка развернула перед ней пергамент, Лина была поражена качеством работы. План дворца был начерчен сильными четкими линиями, каждая его часть была обозначена затейливой надписью; но что произвело на Лину наиболее сильное впечатление, так это тщательно прорисованные предметы, символизировавшие различные помещения. Чтобы отметить главный обеденный зал, Эвридика нарисовала крошечный резной стол и канделябры. Тронный зал обозначался изображением трона Гадеса. Эвридика даже нарисовала цветы, окружавшие роскошный фонтан в центре внутреннего двора.
— Тебе правда нравится? — робко спросила Эвридика. — Но он еще не закончен. Мне нужно добавить кое-какие детали.
— Это просто чудесно! Ты всегда умела рисовать?
Лицо Эвридики горело оживлением.
— Да! То есть я хочу сказать, я не была настоящей художницей. Мой отец считал, что рисование не слишком подходящее занятие для юной девицы... даже если она рисует просто для себя. Но я все равно этим занималась, тайком. Я брала острую палочку и на сухой земле рисовала цветы. Или брала птичье перо, обмакивала его в краску для ткани, когда матушка занималась окраской, и на обрывках старой одежды рисовала зверей. — Эвридика хитро подмигнула Лине. — Мой отец был бы очень огорчен, если бы узнал об этом.
— Ну а мне кажется, что рисование — прекрасное занятие для дамы, и я даю тебе полное позволение рисовать, рисовать и рисовать, — сказала Лина.
— Спасибо тебе большое, Персефона! — Эвридика даже подпрыгнула на месте. — Мне хочется поскорее сказать об этом Япису. Он говорил, что считает мой рисунок очень хорошим и что может найти для меня еще бумаги и всего остального, если я захочу нарисовать что-нибудь еще.
— Вот как? — Лина чуть приподняла брови.
Радостное лицо Эвридики порозовело.
— Ну да, он так сказал... Я думала, он это просто по доброте, потому что он всегда очень добр, но ты с ним согласилась, так что теперь я думаю — наверное, он говорил правду.
— Передай Япису, что я велела непременно снабдить тебя всем необходимым. Ты теперь личная художница богини весны. — Лина царственно вскинула руку, чтобы подчеркнуть свое заявление.
Глаза Эвридики округлились от изумления. Она неожиданно бросилась к Лине и крепко обняла ее.
— Ты самая замечательная богиня в мире!
Лина рассмеялась.
— Ничего другого я и не ожидала от своей личной художницы.
— Ты должна дать мне какое-то задание. Что мне нарисовать для тебя?
— А разве тебе не нужно сначала закончить карту?
— На это уйдет совсем немного времени. А потом чего бы тебе хотелось? — пылко спросила Эвридика.
Лина подумала и улыбнулась.
— Похоже, нарциссы становятся моими любимыми цветами. Почему бы тебе не написать большую картину с нарциссами?
Эвридика просияла и низко поклонилась богине.
— Твоя художница исполнит твое пожелание, богиня весны!
Лина склонила голову, стараясь выглядеть воистину божественно и радуясь счастью Эвридики.
— Я буду терпеливо ждать, пока ты выполнишь первое поручение.
Маленькая девушка поклонилась, но тут же снова восторженно подпрыгнула.
— О! Первое поручение!
В дверь покоев Лины кто-то дважды стукнул. Эвридика, приплясывая, пошла открывать.
— Япис! — воскликнула она. — Персефона сказала, что я теперь — ее личная художница!
Лина наблюдала за даймоном. Он поздравил Эвридику, выражение его лица было теплым и искренним, а взгляд не отрывался от лица девушки. Бабушка Лины сказала бы, что он был весьма похож сейчас на мужчину, полностью и окончательно сраженного. Лина заметила, что Эвридика во время своей восторженной речи дважды коснулась руки даймона. Малышка определенно отвечала на внимание даймона... нет, поправила себя Лина, хватит думать о маленьком призраке как о ребенке. Эвридика была молодой женщиной, уже прошедшей через неудачный брак. И не надо забывать, что тело, которым сейчас обладала Лина, выглядело не намного старше.
— Богиня, могу ли я похвалить тебя за безупречный художественный вкус? — галантно произнес Япис.
Смеющаяся Эвридика стояла очень близко к нему.
— Спасибо, Япис. Думаю, мы только начинаем знакомиться с талантами Эвридики.
Япис ласково улыбнулся призрачной девушке.
— Вынужден согласиться с тобой, богиня. — Он поклонился Лине. — Гадес ожидает тебя у конюшен. И просит передать, что Орион уже теряет терпение.
Лина вздрогнула при упоминании имени темного бога.
— Ну что ж, тогда очень хорошо, что я уже готова. Я не должна заставлять ужасного жеребца ждать слишком долго.
— Я этих коней боюсь, — сказала Эвридика.
— Смотри на них просто как на очень крупных щенков, — сказала ей Лина.
Дух и даймон поспешили за ней, когда она быстро пошла по коридорам и через двор, внутренне посмеиваясь над тем, что теперь ей самой хочется подпрыгивать и танцевать от радости.
— Понравилось ли тебе вчерашнее купание, богиня? — спросил Япис.
Лина порадовалась, что даймон идет позади. Она знала, что по ее лицу нетрудно понять, насколько на самом деле понравился ей вчерашний вечер.
— Да, все было чудесно. Спасибо.
— Персефона сказала, что отлично выспалась, — добавила Эвридика.
Лина улыбнулась. Она заснула, завернувшись в плащ Гадеса, и ей снились восхитительные эротические сны.
— Я очень рад слышать это, — сказал Япис, обращаясь к Эвридике. — Особенно потому, что мой господин провел весьма беспокойную ночь. Не думаю, что Гадес вообще спал.
— Может быть, тебе стоит устроить ему такое же купание, какое я устроила для Персефоны? — предположила Эвридика.
Лина ускорила шаг, чтобы легкий ветерок, витавший над внутренним двором, немного охладил ее вспыхнувшую жаром кожу. Ей совершенно незачем представлять обнаженное тело Гадеса, которое обливают водой и натирают маслом... Лина промчалась мимо фонтана и чудесных скульптур и наконец добралась до кованых железных ворот.
— Я, пожалуй, останусь здесь, Персефона, — донесся до нее голос Эвридики. Лина обернулась. Призрачная девушка показывала на пышную куртину нарциссов. — Я могу сделать несколько набросков, пока ты катаешься верхом с Гадесом.
— А я должен позаботиться обо всем нужном для твоей художницы, — сказал Япис, не отводя глаз от Эвридики.
— Делайте что хотите. Я скоро вернусь, — сказала Лина.
Парочка помахала ей на прощание, и Лина, пройдя всего пару шагов и оглянувшись, увидела, что они стоят рядом. Девичьему смеху Эвридики вторил низкий смех даймона. Лина решила, что ей следует поговорить о них с Гадесом. Япис, похоже, был неплохим парнем — если, конечно, слово «парень» употребимо по отношению к полубожественному существу, — но каковы его намерения? Эвридика лишь начала оправляться от тяжких переживаний, не говоря уж о том, что умерла совсем недавно. Это должно было усилить ее природную ранимость. Или нет? Ну, как бы то ни было, Лина взяла на себя ответственность за Эвридику и не хотела, чтобы ей причинили боль. Япису надо объяснить, чтобы он не спешил. Эвридика требует бережного и уважительного отношения.
Оглушительное ржание заставило Лину резко остановиться, прервав ее внутренний монолог. Орион стоял перед входом в конюшню. В его тщательно расчесанную гриву были вплетены ленты лунного цвета, и точно такого же цвета нарцисс был заткнут за уздечку жеребца. При виде Лины Орион выгнул шею и фыркнул, затанцевав на месте. Рядом с ним стоял второй конь, который выглядел бы полным близнецом Ориона, если бы его угольно-черную шкуру не украшало единственное белое пятно на лбу — оно очертаниями напоминало немножко кривоватую звезду. Оба коня были почти так же прекрасны, как и темный бог, державший их поводья. Гадес выразительно выбранил своего коренного жеребца.
— Успокойся, здоровенный дурак! — сказал он, обращаясь к Ориону. — Видишь ведь, Дорадо совершенно не суетится!
Лина поспешила подойти к ним, стараясь не слишком откровенно пялиться на руки и плечи темного бога, бугрившиеся мышцами, когда он призывал Ориона к порядку. Гадес снова был одет в короткую тунику, оставлявшую открытыми руки и ноги. За его плечами развевался черный плащ. Бэтмен. Невероятно притягательная древняя версия Брюса Уэйна. Лина почувствовала, что неплохо было бы слегка охладиться.
— Не стоит его ругать. Он, конечно, неисправим, но все равно достоин любви, — сказала Лина, стараясь утихомирить собственное сердце. Прижавшись щекой к бархатной морде Ориона в ответ на его приветствие, Лина наконец отвела взгляд от Гадеса. — Ты ведь действительно рад меня видеть, правда, симпатяга?
Гадес прекрасно понимал, что сейчас может чувствовать жеребец; он и сам испытал глупейшее желание восторженно заорать при виде богини. Персефона была закутана в длинную полосу тончайшей льняной ткани, и еще на ней была юбка, достаточно широкая, чтобы можно было ехать верхом. Каждый порыв ветерка прижимал тонкую ткань к ее телу, очерчивая округлости грудей и нежные изгибы талии, так что Гадесу хотелось немедленно вызвать ветер посильнее. Он с завистью наблюдал, как Персефона ласкает жеребца, и убеждал себя, что нужно быть последним тупицей, чтобы ревновать к коню.
Дорадо тихонько заржал, глядя на богиню и тоже прося о ласке. Гадес сказал:
— Персефона, я не уверен, что должным образом познакомил тебя с Дорадо. Он не коренник, как твой любимец Орион, однако он — самый быстрый из всей четверки. — Темный бог ласково похлопал коня по лоснящейся шее.
Лина почесала Дорадо за ухом.
— Рада с тобой познакомиться, Дорадо. Значит, ты быстрее, чем Орион? — Она бросила на Гадеса дерзкий взгляд. — Полагаю, это значит, что нам с ним от тебя не сбежать?
Гадес сглотнул очередной ком, застрявший где-то в глубине горла. Даже оттого, что всего лишь стоял неподалеку от Персефоны, он становился разом и могучим, и бессильным, его пробирало то холодом, то жаром. Возможно, он сходил с ума... но его это ничуть не беспокоило. Подойдя к богине так близко, что их тела соприкоснулись, Гадес ответил ей, поддразнивая:
— Именно так, вам от меня не сбежать.
Лине показалось, что она тонет в его глазах. Сбежать от него? Это вряд ли. Скорее ей хотелось бы изо всех сил прижаться к нему...
Орион подтолкнул ее носом в спину и фыркнул. Лина рассмеялась, нарушая возникшие чары.
— Отлично, нетерпеливый мальчишка!
— Дело не в нетерпении. Он просто ревнует, — сказал Гадес, бросая на жеребца мрачный взгляд, на который Орион не обратил ни малейшего внимания, с невинным видом лизнув плечо богини.
— Ревнует? — Лина сделала вид, что ошеломлена. — Из-за того, что я просто приласкала Дорадо? Как это глупо, — с упреком сказала она жеребцу.
— Ты и не представляешь, насколько глупо, — пробормотал Гадес, имея в виду совсем не Ориона. — Идем. — Он взял ее за локоть, подвел к коню и помог вскочить в седло. — Поля Элизиума ждут визита богини.
Они скакали бок о бок по черной мраморной дороге. Мерный стук лошадиных копыт сливался с лирической песней соловьев, перекликавшихся в ветвях величественных кипарисов вдоль дороги. Аромат нарциссов наполнял воздух. Всадники то и дело обгоняли духов умерших, иногда шедших группами, иногда поодиночке. Но все духи реагировали одинаково. Сначала они отступали на обочину дороги, освобождая путь ужасным жеребцам. Потом вдруг умершие понимали, кого именно везут кони. Души торжественно кланялись темному богу, но при этом их удивленные взгляды не отрывались от Персефоны. Призраки мужчин улыбались богине и кланялись ей, некоторые произносили слова приветствия, но Лину прежде всего тронул отклик женских призраков. Когда женщины осознавали, что находятся в присутствии самой богини весны, их лица освещались радостью. Многие называли ее по имени и просили благословения, и Лина с готовностью давала его. Некоторые даже осмеливались приблизиться к Ориону, чтобы коснуться края платья богини.
Лину поразило, как менялись женщины, увидев ее. Ей пришлось признать, что Деметра была права — душам умерших действительно необходимо было знать, что о них заботится кто-то из богинь. Это была чудовищная ответственность, однако Лина почувствовала себя нужной и желанной. И если простым своим появлением в Подземном мире она могла посеять счастье и надежду, стоило порадоваться, что она здесь очутилась.
Сначала она беспокоилась, что Гадеса огорчит внимание, которое ей оказывали души умерших. Но хотя темный бог молчал, выражение его лица говорило о многом, Гадес был доволен, как души умерших восприняли появление Персефоны.
Вскоре дорога пошла круто вверх. Когда они поднялись на гребень холма, Лина остановила Ориона.
— Похоже, будто кто-то разделил местность пополам, а потом выкрасил одну часть тьмой, а другую — светом. — Она покачала головой, с трудом веря собственным глазам.
Дорога шла дальше по совершенно другому ландшафту. И зрелище было невообразимо причудливым.
— Покрашено не просто в разные цвета, а в тьму и свет? — повторил Гадес. — Это наилучшее из возможных описаний. — Он махнул рукой налево, где земля уходила вниз, в необъятное темное пространство, вдали прорезанное цепью красных огней. — Там течет пылающая река Флегетон, граница Тартара, где царствует тьма. — Другой рукой он показал направо, где было светло. — А там ты видишь Элизиум, где сосуществуют свет и счастье и темнота наступает лишь тогда, когда душам требуется мирный отдых.
Лина поспешила заглянуть в память Персефоны.
«Тартар, — услужливо зашептал внутренний голое, — это часть Подземного мира, куда отправляются заслужившие вечные муки. Это место, где властвуют безнадежность и боль. Там живет одно только зло».
Значит, там находился ад... Лина не могла отвести глаз от черной бездны. Внезапно ее пробрало холодом. Тьма как будто тянулась к ней, как щупальца зловещей твари...
— Персефона! — Резкий голос Гадеса отвлек ее от созерцания пустоты Тартара. Она встретила пристальный взгляд темного бога. — Ты можешь посещать любую область моих владений, хоть со мной, хоть без меня, кроме Тартара. Туда ты входить не должна, даже к его границе не следует приближаться. Эта область слишком загрязнена испорченной природой ее обитателей.
— Но там ведь просто ужасно, да? — побледнев, спросила Лина.
— Так и должно быть. Ты ведь знаешь, что в мире существует великое зло. И разве оно может оставаться безнаказанным?
Лина подумала о своем мире, мире смертных. Обрывки новостей вспомнились ей, как кошмары: взрывы в Оклахоме, ужас, переполнявший людей, гибель беззащитных детей... и, конечно, одиннадцатое сентября и безумная жестокость террористов.
— Нет. Я бы не хотела, чтобы оно осталось безнаказанным, — твердо ответила она.
— Вот и я тоже не хочу. И поэтому прошу тебя никогда не пересекать границ Тартара.
Лина содрогнулась.
— Мне и самой не хочется туда идти. Суровое лицо Гадеса смягчилось. Он кивнул в сторону света, сиявшего справа от дороги.
— А мне очень хочется показать тебе красоту полей Элизиума.
Лине пришлось сделать усилие, чтобы отвести взгляд от ужасов Тартара; она улыбнулась темному богу и похлопала по теплой шее Ориона.
— Ты только покажи, куда идти. А уж мы поспешим за тобой.
Сверкнув глазами, Гадес подобрал поводья Дорадо.
— Да уж, придется вам поспешить. Твой конь не так быстр, как мой.
Лина прищурилась и сказала в лучшей манере Джона Уэйна:
— Тебе не следует так говорить о моей лошади. — Потом она показала вниз. — Видишь ту большую сосну на краю поля, вон там?
Гадес усмехнулся и кивнул.
— Мы с Дорадо доберемся до нее первыми. Он скачет быстрее.
— Возможно, он и скачет быстрее, вот только груз на его спине тяжелее, — язвительно произнесла Лина. — Эгей! — взвизгнула она.
Орион рванул вперед, молнией промчался мимо Дорадо и полетел вниз по склону. Ветер свистел в ушах Лины. Она пригнулась к шее жеребца, а тот все прибавлял ходу, пока все вокруг не слилось в сплошные размытые полосы. Лина слышала позади топот копыт настигавшего их Дорадо.
— Не дай им догнать нас! — закричала она в прижатое ухо жеребца и почувствовала, как он еще быстрее понесся вперед.
Пара мгновений — и они миновали нечто высокое и зеленое, что и оказалось той самой сосной. Лина выпрямилась в седле, победно крича, а Орион замедлил ход и перешел на танцующий шаг. Дорадо, тяжело дыша, остановился позади них.
Лина громко рассмеялась, увидев выражение лица Гадеса.
— Значит, твой конь быстрее, да? Это тебе урок. Никогда не следует недооценивать силу вдохновения, даруемую женщиной!
— Уверен, ты смошенничала, — с насмешливой серьезностью сказал темный бог, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.
— Мне больше нравится думать, что я использовала все свое стремление к победе, чем какой-то обман.
— Я и не думал, что ты умеешь так соревноваться.
— Ты еще многого обо мне не знаешь, владыка Подземного мира, — ответила Лина, поглаживая своего коня по шее. — Я не совсем обычная богиня.
Гадес фыркнул. Орион фыркнул в ответ. Дорадо недоуменно вскинул голову.
Темный бог похлопал своего жеребца, успокаивая.
— Не переживай, дружище. Наша победа впереди, — и шепотом важно добавил: — Надо не спускать с нее глаз, эта богиня весьма коварна! — Похоже, это Гадес говорил скорее себе, чем Дорадо.
— Ага, — подтвердила Лина, и они оба рассмеялись.
— Персефона! — воскликнул вдруг чей-то юный голос.
Лина обернулась.
— О, это богиня весны! Я так и знала!
Маленькая фигурка появилась из сосновой рощи и побежала через чудесный небольшой луг к всадникам. За первой фигуркой вышли еще несколько и тоже вприпрыжку побежали к Лине. Все это были молодые красивые женщины. Их развевающиеся одежды соблазнительно прилегали к сильным телам. И если бы эти тела не были полупрозрачными, что выдавало их принадлежность к Подземному миру, Лина решила бы, что случайно угодила на костюмированную вечеринку в университетском женском клубе.
Гадес подъехал поближе к Лине и зашептал ей на ухо:
— Это девственницы, умершие до того, как успели выйти замуж. Они обычно веселятся здесь какое-то время, прежде чем испить вод Леты.
Девушки приблизились и невольно замедлили шаг, опасаясь подходить слишком близко к ужасным жеребцам. Призрачная девушка, первой заметившая Лину, склонилась в грациозном поклоне, и все девицы последовали ее примеру. Выпрямившись, первая девушка заговорила:
— Я слышала, что тебя видели в этих краях, и я всем сердцем хотела верить в это. Ох, богиня! Как замечательно, что ты здесь, с нами!
Остальные девицы хором подтвердили:
— Да! Мы так рады!
— Что ж, спасибо. Я здесь в гостях, и мне все очень нравится, — сказала Лина.
Первая девица нахмурилась.
— Так ты здесь ненадолго? Ты хочешь сказать, ты скоро опять нас покинешь?
Все вокруг затихло, как будто каждая травинка на лугу замерла в ожидании ответа богини весны. Лина не знала, что сказать.
— Персефона может оставаться в Подземном мире так долго, как она того пожелает, — нарушил молчание низкий, взволнованный голос Гадеса.
Лина обрадовалась словам темного бога. Она постаралась отбросить слишком огорчительную мысль, что на самом деле не сможет быть здесь сколько захочется, что через шесть месяцев ей придется уйти... Она просто улыбнулась темному богу и подумала, что ей уж слишком хочется снова поцеловать его.
— Тогда у тебя нет причин торопиться. Идем, потанцуй с нами, богиня! — позвала Лину девица.
— Потанцевать с вами? Но я что-то не слышу музыки, — удивленно сказала она.
— Ну, это мелкое препятствие легко устранить, — сказал Гадес. — Нашей богине хочется музыки! — Он небрежно взмахнул рукой. Ветерок подхватил его слова и закружился вокруг девушек, издавая странный музыкальный свист, который все нарастал и нарастал, и вот уже в нем послышались звуки скрипок и флейт... Темный бог отвесил Лине поклон. — Ну вот, музыка у тебя есть.
— Похоже на то...
Сердце Лины колотилось так громко, что ей казалось: все вокруг это слышат. Танцевать? Она понятия не имела, как танцевать с этими девицами...
— О! Богиня, пожалуйста!
— Теперь ты можешь потанцевать с нами!
— Повеселимся под божественную музыку, Персефона!
— Но... я... Ладно. — Лина беспомощно огляделась. — А что мне делать с Орионом? — растерянно спросила она.
— Оставь его со мной и Дорадо, — предложил Гадес, уже спешившийся. Он подошел к Ориону и протянул руки Лине, так что ей не оставалось ничего другого, кроме как скользнуть из седла прямо в них. Гадес на мгновение прижал ее к себе, потом шепнул: — Прошу, потанцуй для меня здесь, в Элизиуме. Ни одна богиня такого еще не делала.
Лина посмотрела ему в глаза и увидела там не только желание, но и боль и поняла, что выбора нет. Она просто должна танцевать для него.
— Мне будет очень приятно это сделать, — сказала она.
— А мы с ужасными жеребцами тебя подождем. — Он немного помолчал, потом добавил: — С нетерпением.
— Ладно. Хорошо. — Она провела ладонями по платью, делая вид, что расправляет несуществующие складки. — Я не слишком задержусь.
— Персефона! Мы уже встали в хоровод! — позвали ее девушки.
— Ох, конечно... — пробормотала Лина, направляясь к ожидавшим ее девам.
Они действительно выстроились в круг. Лина так нервничала, что ее даже слегка подташнивало. Танцевать с компанией умерших девственниц? Это было нечто такое, к чему не мог подготовить ее жизненный опыт. Ладони у Лины повлажнели. Это было совсем не то же самое, что собирать нектар; сейчас ей некому было подражать. Наоборот, девушки ожидали, что она их поведет. Может быть, изобразить что-нибудь вроде того, что проделывал Джон Траволта в «Лихорадке субботнего вечера»? Похоже, Лине предстоял серьезный провал. Она будет выглядеть ужасно глупо... Гадес и все остальные сразу поймут, что никакая она не богиня. И ее выставят из Подземного мира с позором... «Прекрати эту чушь!»
Голос в ее голове прозвучал так резко, что Лина чуть не вскрикнула вслух.
«Твое тело умеет танцевать. Просто расслабься и доверься ему».
Лина посмотрела на себя. Она и забыла, что пребывает теперь совсем не в шкуре сорокатрехлетней особы. Она была молодой и гибкой и такой тоненькой, что, наверное, могла бы с утра до ночи жевать шоколад «Годива» и не тревожиться о том, сойдутся ли на ней джинсы.
— Богиня?..
Лина вскинула голову и увидела, что все девицы смотрят на нее с откровенным удивлением на юных личиках. Наверное, она выглядела как слабоумная, когда стояла, уставившись на собственное тело.
Лина улыбнулась, расправила плечи и позволила ногам нести ее дальше.
— Я просто засмотрелась на... э-э... клевер, вон там. Он так прелестен, правда?
Все головы разом кивнули, полностью соглашаясь с богиней, и это напомнило Лине повторяющиеся орнаменты.
— Это наш особенный луг. Нам нравятся клевер и травы, вообще все растения, и потому этот луг стал таким, чтобы доставлять нам удовольствие, — сообщила первая девица.
— Ну, мне он тоже нравится, — кивнула Лина, присоединяясь к хороводу.
«Выйди в центр», — приказал внутренний голос.
Лина глубоко вздохнула и вышла в центр круга.
А потом сделала то единственное, что способна была сделать в этот момент. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Музыка наполнила ее, и тело начало раскачиваться само по себе. Руки взлетели вверх, и Лина закружилась — медленно, неторопливо. Музыка была удивительной. В ней было что-то первобытное, дикое — и чрезвычайно женственное одновременно. Ее тело само следовало мелодии, и длинные стройные ноги богини делали какие-то сложные па. Бедра покачивались и вращались. Руки чертили в воздухе некие знаки. Лина перестала быть сорокатрехлетней владелицей пекарни. Но она не была и молодой богиней. Она стала самой музыкой. Лина открыла глаза.
Девицы, чьи лица сияли от радости, окружили ее и пытались подражать ее движениям. Призрачные девы были прекрасны, и многие из них, наверное, неплохо танцевали при жизни, однако разница между их движениями и движениями Персефоны была слишком велика, даже Лина видела это. Персефона двигалась с нечеловеческой грацией богини. Сердце Лины наполнилось радостью. Должно быть, именно так чувствует себя какая-нибудь прима-балерина на пике своего таланта. Лина изгибалась, скользила и кричала от восторга.
Она могла бы танцевать вечно, но тут одна из девиц споткнулась и со смехом повалилась в мягкий густой клевер. И почти сразу еще несколько девушек сбились с ритма. Лина постаралась скрыть разочарование и, проделав пару безупречных финальных пируэтов, замерла на месте. Девушки смеялись и аплодировали, а она присела в глубоком реверансе, как и положено приме-балерине. Потом призраки окружили ее, благодаря и спрашивая, когда она вернется, чтобы еще потанцевать с ними.
Пока девы хихикали и болтали, Лина попыталась незаметно отыскать взглядом Гадеса. Сначала она увидела Ориона и Дорадо, Они безмятежно паслись неподалеку от сосны, что послужила им финишной ленточкой. Ее взгляд устремился дальше. Темный бог стоял под сосной. Он спокойно, расслабленно прислонился к стволу дерева, небрежно скрестив руки на груди. Однако его огненный взгляд был устремлен на Лину. Губы темного бога чуть заметно улыбались. Когда он увидел, что Лина смотрит на него, он медленно поднес к губам пальцы, а потом повернул руку ладонью к Лине, как бы посылая воздушный поцелуй.
Это был самый бессовестно романтический жест, какой только Лине приходилось видеть по отношению к себе.
— Что ж, милые девы, мне было очень приятно потанцевать с вами. Уверена, мы очень скоро повторим это, однако сейчас мы с Гадесом должны двигаться дальше, — сказала Лина, выбираясь из кольца восторженных поклонниц.
Кое-кто из девиц застенчиво посматривал на темного бога, и до Лины донеслось перешептывание, причем она уловила только слова «Персефона» и «Гадес», звучавшие в непосредственной связке. Хихикая и желая богине доброго пути, девственницы убежали в рощу.
Гадес уже шел к ней, и они встретились посреди луга. Мгновение-другое оба молчали. Потом темный бог протянул руку и отвел с лица богини повлажневшую прядь волос.
— Я никогда не видел ничего столь грациозного, как твой танец, — сказал он.
Лина вдруг задохнулась куда сильнее, чем во время энергичных движений танца.
— Тебе, наверное, очень хочется пить, — предположил Гадес.
Лина до этого момента и не замечала, что вспотела и умирает от жажды...
— Очень.
— Тут неподалеку должен быть источник. — Гадес взял ее за руку и повел с луга. — В Элизиуме ничто не остается неизменным, но в целом элементы склонны повторяться.
— Так, значит, он сродни изменчивой фантазии? — спросила Лина, показывая на клевер, на краю луга достигавший ее колен.
И в то же мгновение из гущи трилистников выскочил пучок белых цветков, источавших нежный аромат, в котором смешивались запахи лета и свежескошенного газона.
— Да, немножко. — Гадес улыбнулся богине. — Элизиум делится на несколько областей, но эти части могут сливаться и меняться по желанию духов умерших.
— Разные области? Ты хочешь сказать, тут есть места для людей очень-очень хороших, и для людей в общем хороших, и для тех, кто был просто мил при жизни?
Смех темного бога разнесся над лугом.
— Ты постоянно говоришь совершенно неожиданные вещи, Персефона. Нет, Элизиум разделен на части по другому принципу. В одном месте обитают души умерших воинов. Другое, — он махнул рукой в сторону сосновой рощи, — предназначено для девственниц, склонных к беспечному веселью. Где-то обитают души особ королевской крови. Где-то — пастухи... — В улыбке Гадеса вспыхнуло лукавство, и Лина подумала, что он похож сейчас на подростка. — Как ни странно, пастухам не нравится общаться с остальными.
— Надо же... кто бы мог подумать!
— Именно так.
— Значит, обитатели разных областей не могут встречаться друг с другом? А что, если какому-то воину захочется поухаживать за девушкой? Мне кажется, даже наиболее преданный своему делу воин может в конце концов утомиться чисто мужскими делами.
— Они могут встретиться, но это довольно трудно. — Гадес задумался. — Но, возможно, дело в другом. Возможно, они просто не осознают, чего им не хватает, потому что слишком долго обходились без этого. — Темный бог смотрел вдаль, углубившись в свои мысли.
— А ты можешь сам менять Элизиум, по своему желанию? — осторожно спросила Лина.
Гадес посмотрел на нее.
— Да.
— Ну так размести луг, где танцуют девственницы, рядом с тем местом, где тренируются воины. А уж остальное произойдет само собой.
Гадес расхохотался.
— Пожалуй, ты права.
Они вошли в сосновый лес, и после недолгих поисков Гадес обнаружил узкую тропинку. Они зашагали по ней, и наконец тропинка вывела их к ручью, что бежал, подпрыгивая, по плоским камням. Гадес сошел с тропы и повел Лину вниз по течению; вскоре ручей повернул и влился в небольшой водоем с песчаным дном; из водоема он с шумом выплескивался через каменистый берег и спешил дальше.
— Для тебя, богиня, только все самое лучшее из еды и питья, — сказал Гадес с озорной улыбкой.
— Ты, похоже, смеешься надо мной, — ответила Лина, опускаясь на корточки у воды, — но после этих танцев я действительно ужасно хочу пить, и вода кажется мне даже привлекательнее, чем амброзия.
Она зачерпнула пригоршню прозрачной воды и сделала несколько глотков. Вода была такой холодной, что у Лины заломило зубы. Она вздохнула со счастливым видом и зачерпнула еще пригоршню. Напившись, Лина сбросила мягкие кожаные сандалии и опустила в ледяной водоем ноги. Гадес сел рядом, прислонившись к упавшему дереву. В кронах деревьев над ними напевал ветер, доносивший ароматы хвои и смолы. Мистическое небо Подземного мира бросало на землю мягкий свет. Розовые очки, сонно подумала Лина, все выглядит тут как сквозь розовые очки, что бы ни означало это затасканное выражение.
— Деметра говорила, что Подземный мир — волшебное место, но я и подумать не могла, что в нем так много невыразимо прекрасного, — негромко произнесла Лина. — Если бы боги знали, как здесь удивительно, у тебя бы не было отбоя от гостей.
Гадес пожал плечами.
Лина внимательно посмотрела на него, не будучи уверенной, как себя вести. Потом она вспомнила его слова, сказанные накануне вечером. Ему хотелось чего-то большего, нежели простой секс с богиней весны. Лина это понимала, но для того, чтобы между ними произошло нечто большее, им необходимо было говорить. О чем угодно, обо всем. И к тому же, честно говоря, Лина чувствовала себя слишком взрослой для всех этих заигрываний, для загадочного молчания и недопонимания. Она была зрелой женщиной и предпочитала прямо высказывать все, что на уме.
— Если ты не хочешь принимать гостей, зачем тогда ты выстроил такой огромный дворец, с таким количеством комнат, которые просто ждут, чтобы в них кто-нибудь появился?
Гадесу пришлось подумать над вопросом Персефоны. Что он должен сказать ей? Он не хотел рассказывать, что прежде вообще никогда не завязывал отношений с богинями, ни сексуальных, ни каких-либо еще, что он целую вечность жаждал чего-то гораздо большего, чем легкомысленные связи, обычные среди бессмертных. Он вспомнил свой последний визит на священную гору Олимп. Афродита откровенно заигрывала с ним, но он не ответил на ее кокетство. А потом услышал, как она грязно сплетничает с Афиной: богини болтали о том, что, похоже, некая часть его тела мертва, как и все его подземные владения. Стоило Гадесу подумать о тех ранящих словах, как он ощутил прилив гнева. Его тело совсем не было мертво. Просто оно было единым целым с его душой, а его душе требовалось нечто куда более серьезное, нежели неискреннее внимание самовлюбленных богинь.
Но как объясниться с Персефоной и при этом не вынудить ее тут же сбежать от него? Гадес посмотрел на богиню весны. Похоже, она серьезно ждала его ответа. Он должен быть с ней честным, насколько это возможно. Он не будет лгать или скрытничать. Долгие отношения не построишь на обмане.
Темный бог протяжно вздохнул.
— Иногда я и сам себя спрашиваю: а зачем я его построил? Может быть, я надеялся, что когда-нибудь пойму, как преодолеть свое... — Гадес слегка замялся, подыскивая точное слово. — Свое отличие.
— Отличие? Что ты хочешь этим сказать?
— Мне всегда было трудно поддерживать отношения с другими бессмертными, — медленно произнес Гадес. — Ты должна знать, что я как отверженный в их среде из-за того, что я — властелин умерших.
Лина открыла было рот, чтобы возразить... Но тут она вспомнила выражение лица Деметры, когда та говорила о Гадесе, и бесцеремонную манеру, в которой Деметра описала Гадеса как не слишком важного... неинтересного бога. И это воспоминание внезапно пробудило в Лине гнев.
— Да они просто не знают, каков ты на самом деле!
— А каков я на самом деле, Персефона?
Лина улыбнулась и выложила то, что думала:
— Ты очень интересный и веселый, сексуальный и могущественный.
Гадес покачал головой:
— Ты не перестаешь удивлять меня.
— Это хорошо или плохо?
— Это не просто хорошо, это потрясающе!
Все, Лина пропала окончательно. Она не в силах была устоять перед ним, да она этого и не хотела.
— Я рада это слышать.
— Ты не похожа на других бессмертных. Ты ведь знаешь, каковы они... вечно преисполнены сознания собственной важности, постоянно стремятся одержать друг над другом верх и никогда не бывают довольны тем, что имеют. — Гадес наклонился и провел по ее щеке кончиками пальцев. — А ты честная и настоящая... какой и надо быть истинной богине.
Честная и настоящая? Истинная богиня? Лине захотелось заползти в какую-нибудь щель между камнями. Вот это новость...
— Я... ты... я... — забормотала Лина, совершенно не представляя, что тут можно сказать.
Но Гадес не дал ей возможности собраться с мыслями. Он стремительно придвинулся к ней и обнял. Ее губы все еще были холодными от воды источника. Гадесу хотелось утонуть в этой богине. Он был не в силах оторваться от ее нежных губ. Если бы он узнал ее раньше! Как он вообще мог так долго жить без нее? Богиня закинула руки ему на шею и прижалась грудью к его груди. Гадес застонал. Желание сжигало его, расплавляя все тело.
Вдруг Лина, вскрикнув, отпрянула от него. Ее обнаженных ног, опущенных в маленький пруд, что-то коснулось. Лина вскочила и спряталась за Гадеса, так, чтобы он очутился между ней и краем воды.
— Там что-то есть, в воде! — Голос Лины дрожал; она вспомнила об обычных для Оклахомы мокасиновых змеях, обитающих возле воды, и кусачих черепахах...
Гадес похлопал Лину по руке, вцепившейся в его плечо, пытаясь собраться с мыслями. Он все еще ощущал прикосновение ее грудей, крепко прижавшихся к мягкой коже жилета, а его тело никак не могло справиться с приливом острого желания.
— Персефона, в полях Элизиума нет ничего опасного!
— Но там! — Лине и самой было стыдно из-за того, что ее голос срывался, на нервный писк. Она показала на темный силуэт, видневшийся в воде. — Там что-то плавает!
Вздохнув, Гадес встал и подошел вплотную к воде. Присев на корточки, он всмотрелся в чистый пруд. Лину не оставляло напряжение.
— Осторожно! — предупредила она Гадеса. — Это может быть змея!
Гадес, оглянувшись через плечо, с недоумением спросил:
— Да тебе-то с чего бояться змей?
Лина тут же ухватилась за прядь своих волос и намотала ее на палец.
«Змеи состоят в близком родстве с Деметрой. Они не представляют угрозы», — сообщил ей внутренний голос.
— Ну да... я понимаю, что это глупо, просто я их всегда недолюбливала, — несчастным тоном сказала Лина.
Темный бог нахмурился, ничего не понимая, но всплеск воды отвлек его. Лина в страхе отступила на шаг, не желая даже видеть скользкое тело рептилии.
Когда Гадес снова посмотрел на нее, на его губах играла легкая улыбка.
— Этого существа тебе просто незачем бояться.
— Ну, черепах я тоже не люблю, — быстро сказала Лина, стараясь не смотреть на темный силуэт у самой поверхности воды. — Особенно кусачих черепах.
Гадес хихикнул и махнул рукой, подзывая Лину к себе.
— Подойди. Ты ведь любишь животных.
Лина не тронулась с места.
— Да, я люблю млекопитающих. Я люблю птиц. Я даже ничего не имею против рыб. Но вот рептилий я терпеть не могу. Я понимаю, это выглядит не слишком умно, однако...
От воды донесся странный лающий звук. Лина наконец перевела взгляд на пруд — и увидела маленькое существо, высунувшееся из воды.
— Это никакая не змея!
Выдра снова тявкнула, колотя по воде симпатичными перепончатыми лапами.
Лина поспешила выбраться из укрытия, то есть из-за спины Гадеса. Присев рядом с темным богом на корточки, она восторженно сказала:
— По-моему, это самое прелестное существо на свете!
— Только не говори этого Ориону, — предостерег ее Гадес. — Он уверен, что именно он твой любимчик.
Лина, на мгновение прижавшись плечом к его плечу, наклонилась к воде и пощекотала животик выдры.
— Орион — мой любимый конь. А эта малышка может быть моей любимой выдрой.
От прикосновения Лины выдра разразилась щенячьим визгом и фырканьем и завертелась в воде так, что во все стороны полетели фонтаны брызг; потом зверек стремительно бросился к краю пруда и исчез в маленьком водопаде.
— Я не хотела ее напугать.
Гадес улыбнулся, видя разочарование богини, и смахнул каплю воды с ее щеки.
— Ты ее и не напугала, милая. Просто выдры в Элизиуме ужасно застенчивы. Даже я никогда не видел их так близко. И уж конечно, ни к одной из них не прикасался.
Лина задумчиво посмотрела туда, где исчез прелестный зверек.
— А ты можешь заставить ее вернуться? Ты ведь бог.
Гадес расхохотался.
— Будучи богом мудрым, я знаю, что лучше не вмешиваться в естественный ход событий. К тому же ты преуспела гораздо больше в общении с этой малышкой, ты ее очаровала. Это ты звериная чародейка, а не я.
— Я вообще-то совсем не чародейка, — возразила Лина. — Я просто люблю животных, и они меня тоже любят.
— Млекопитающие, — уточнил Гадес, отводя с ее лица длинную прядь волос.
Лина наклонила голову, чтобы коснуться его руки щекой.
— Может быть, именно поэтому ты и меня зачаровала, волшебница. — Гадес осторожно провел большим пальцем по ее пухлой нижней губе.
— Никого другого я не хотела бы зачаровать больше, чем тебя, — услышала Лина собственный голос.
Она наклонилась вперед, навстречу его поцелую.
И когда что-то толкнуло ее в спину, она не вздрогнула, не вскрикнула и не оглянулась. Она просто протянула руку и не глядя погладила морду Ориона.
— Знаешь, люди несведущие могли бы подумать, что Подземный мир — идеальное место для тишины и уединения.
Гадес нахмурился, покосившись на жеребца.
— Они бы здорово ошиблись.
Орион фыркнул и встряхнул головой, потом снова ткнул Лину носом, обдав теплым дыханием ее шею.
Лина ухватилась за шелковую гриву, и Орион вскинул голову, помогая ей подняться на ноги.
Гадес сердито посмотрел на жеребца. Лина наклонилась, взяла Гадеса за руку и потянула; ему поневоле пришлось встать.
— Хочешь продолжить прогулку по Элизиуму? — спросил Гадес.
Лина приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
— Мне бы очень хотелось увидеть как можно больше в твоих владениях.
Гадес обрадовался. Он наклонился, быстро и уверенно поцеловал Лину, а потом помог ей сесть в седло.

Глава двадцатая

День прошел просто восхитительно. Поля Элизиума представляли собой бесконечное приключение; здесь безупречно сливались воедино красота и гармония. И везде, где проезжали темный бог и богиня весны, души умерших радовались Персефоне. Лина была тронута до глубины души, видя счастье, что вспыхивало на лицах призраков, когда до них доходила весть о посещении Подземного мира богиней весны.
Гадес постоянно держался рядом с ней, частенько понуждая Дорадо подойти ближе, чтобы можно было коснуться богини. С горьковатой радостью он наблюдал, как Персефона общается с умершими. Духи уважали и боялись его самого. Некоторые были искренне ему преданы — однако при появлении Персефоны вспыхивало невиданное веселье. Но он совсем не завидовал. Он все понимал. Да и как он мог не понять? Она ведь и в нем самом пробуждала точно такие же чувства. И снова темный бог удивлялся, что так долго мог существовать без нее. И ему невыносима была мысль о том, что будет с ним и с его миром, если она не захочет остаться. Дневной свет угас, и на ночном небе вспыхнули огнями души Гиад, когда они наконец добрались до земель, прилегавших ко дворцу. Гадес подвел Дорадо вплотную к Ориону и взял Персефону за руку. Она улыбнулась. Рука Гадеса была теплой и сильной, и Лина с удовольствием переплела свои пальцы с его; пока они ехали через знакомую сосновую рощу, Лина мечтательно вспоминала все, что они видели в этот день. Когда же впереди показался первый уровень садов, Гадес натянул поводья, останавливая Дорадо, и Орион тоже вынужден был остановиться, хотя и выразил недовольство громким фырканьем.
— Есть еще кое-что, что мне хотелось бы показать тебе сегодня, если хочешь.
— Конечно хочу, — кивнула Лина.
— Но тогда нам придется пройтись пешком. — Гадес заговорил таинственным шепотом.
Лина тоже понизила голос, как заговорщик:
— А что нам тогда делать с... — Она осторожно показала пальцем на двух жеребцов, настороживших уши и прислушивавшихся. — С ними?
— Предоставь это мне.
Он стремительно соскочил на землю и протянул руки, чтобы помочь спешиться Лине. Она скользнула вдоль его тела, испытав совершенно особое эротическое ощущение от того, что с одной стороны ее касался мощный бок коня, а с другой на мгновение прижался крепкий разгоряченный бог. Гадес наклонился к ней и, сначала легонько прикусив чувствительную мочку ее уха, прошептал:
— Думаю, нам пора избавиться от наших дуэний.
Он выпрямился и резко приказал обоим жеребцам возвращаться в конюшню; голос темного бога прозвучал так могуче, что даже листья на окружающих деревьях затрепетали в ответ. Орион и Дорадо мгновенно сорвались с места и помчались в сторону дворца.
Лина, вскинув брови, посмотрела на Гадеса.
— О! Это впечатляет. Я и не думала, что они сбегут так быстро.
Губы Гадеса дрогнули в усмешке.
— Это они от удивления. Я редко вот так им приказываю. На самом-то деле они довольно избалованы.
— Потом они тебе это припомнят.
— Возможно. — Гадес рассмеялся и взял Лину за руку. — Нам в ту сторону.
Он повел ее по дорожке, что бежала по краю садов. Они шли вдоль затейливой зеленой изгороди, подстриженной в форме повторяющихся конусов. Перед изгородью росли спящие сейчас цветы, и Лина старалась следить за тем, чтобы ее рука не оказалась слишком близко к какому-нибудь из бутонов. Когда Гадес сошел с дорожки и направился к кипарисам, окружавшим сады, Лина уже не могла сдерживать любопытство.
— Куда мы идем?
— Недалеко. Вон к тому лугу. — Он показал вперед. Лина пока что видела только огромные деревья.
Земли около дворца были тщательно ухожены — пространство за деревьями поросло пышной травой, но там не было ни зарослей ежевики, ни сорняков. Птицы давно умолкли, заснув, и Лину вдруг немного испугала необъятная тишина. Она спросила шепотом:
— А что там, на лугу?
Гадес сжал ее руку.
— Совсем не обязательно вести себя так тихо.
— Ох... — Лина слегка смутилась. И повторила свой вопрос нормальным тоном: — Что там, на лугу?
— Светлячки.
— Светлячки?
Темный бог кивнул.
Последним на сегодня таинством Подземного мира должны стать простые светлячки? Лина не раз видела этих жучков и прежде. Множество таких жучков.
Заметив недоуменное выражение лица Персефоны, Гадес загадочно усмехнулся и сказал:
— Уверен, эти светлячки покажутся тебе весьма необычными.
Лина едва заметно пожала плечами и промолчала. Возможно, настоящей Персефоне зрелище луга со светлячками и показалось бы необычным, но вряд ли оно удивит девчонку из Оклахомы, где этих жуков хоть отбавляй... особенно после всех чудес, которые она видела в этот день.
— Вон там между деревьями можно пройти. Смотри под ноги, нам сначала надо перебраться через овражек.
Лина сосредоточилась на том, чтобы без потерь перепрыгнуть через неширокую канаву, и не смотрела вперед, пока они не вышли на край луга. Когда же Лина подняла наконец голову, ее глаза широко распахнулись от изумления.
Луг был полон света, но это были не те знакомые Лине с детства зеленовато-желтые огоньки. Это был цвет лунных лучей, тонких ручных кружев и...
— Нарциссы! — выдохнула Лина. «Misericordioso madre di Dio!» — Они творят цветки нарциссов!
Гадес радостно и немножко самодовольно рассмеялся.
— Немногие за пределами Подземного мира могли увидеть подобное. Итак, богиня весны, тебе это нравится?
Лина во все глаза таращилась на луг. Должно быть, там трудились многие тысячи светлячков. И кроме того, они могли летать! Из гущи обычной с виду травы взлетали стайки крошечных насекомых и кружились в сверкающем водовороте снова и снова, пока наконец их светящиеся брюшки, похожие на миниатюрные кометы, не сливались воедино... и не возникал прекрасный расцветший нарцисс.
— Это просто невероятно. И вот так появились все здешние нарциссы?
— Все до единого, что есть в Подземном мире. Иногда стайки светлячков сбиваются с пути, и их уносит к выходу в мир смертных. И они, случается, творят цветы в Верхнем мире, но я стараюсь этого не допускать. Как ты уже могла заметить, аромат моих нарциссов отличается от запаха цветов мира живых. Смертные находят его чересчур сильным.
Лина вспомнила тот вечер, когда она вдохнула аромат весьма необычного цветка нарцисса.
— Да, я понимаю, — чуть слышно произнесла она.
И в то же мгновение крошечные существа, как будто уловив ее голос, замерли. Потом, словно подхваченные порывом ветра, они сияющим потоком устремились к Лине. Они зависли перед ней, кружа на месте и издавая странный, тихий щебечущий звук, напомнивший Лине музыкальное пение сверчков.
— Чего они хотят? — почти не разжимая губ, шепотом спросила Гадеса Лина.
Темный бог вскинул голову и улыбнулся.
— Им хочется, чтобы ты творила цветы вместе с ними.
— В самом деле? — удивилась Лина, совершенно не представляя, что ей делать.
— В самом деле, — кивнул Гадес и отпустил ее руку. — Иди к ним. Я тебя подожду.
У Лины не осталось выбора. Предполагалось ведь, что она — богиня весны. И создание цветов наверняка входило в круг ее обязанностей. Но пока Лина неуверенно стояла на месте, пытаясь сообразить, как себя вести, она вдруг осознала, что хочет присоединиться к светлячкам. Очень хочет.
«Просто коснись их и пожелай, чтобы возник цветок. И он расцветет», — подсказал ей внутренний наставник.
Лина вышла на луг. Высокая трава мягко касалась лодыжек. Светлячки непрерывно кружились возле нее, радостно щебеча. Лина подошла к зарослям чего-то зеленого и неуверенно коснулась кончиками пальцев широких плоских листьев, подумав, что ей очень хотелось бы, чтобы эта зелень украсилась цветами. И тут же из зеленой гущи вырвался, как маленький фейерверк, сверкающий белый цветок.
Лина наклонилась и вдохнула необычный аромат. И засмеялась вслух. Она только что сотворила прекрасный цветок! Ее наполнила радость юности и новизны. Больше не задумываясь, она позволила своему телу действовать самостоятельно и грациозным танцевальным шагом направилась к следующим купам зелени. Светлячки окружали ее сияющим ореолом, пока Лина создавала один цветок за другим.
Гадес стоял на краю луга, пожирая богиню взглядом. Ее обаяние казалось просто невероятным. Гадес пылал от желания обладать ею, и не просто обладать, а через физическую близость прийти к тому взаимному проникновению, отражение которого он так много раз видел в глазах смертных возлюбленных.
А она все кружилась, танцевала и вызывала к жизни цветки нарциссов. Но разве она не сделала то же самое и с ним? Повелитель умерших, темный бог, считавший себя защищенным от любви, влюбился в богиню весны! И пусть это выглядело иронично или глупо, тем не менее это произошло. И Гадес не хотел, чтобы это закончилось. Он уже все решил. Он хотел большего, нежели простое наблюдение за призраками любящих... он хотел сам испытать такую же любовь.
Гадес потер грудь, ожидая, что внутри вот-вот вспыхнет обжигающая боль, но боли не было. От мыслей о Персефоне все его тело ныло, а кровь бешено неслась по венам, но жгучей, тяжелой боли в сердце не было. Рука темного бога замерла; Гадес попытался вспомнить, когда он в последний раз испытал эту злую боль. А потом удивленно моргнул. Получалось, что в последний раз его сердце сжалось от подобной боли в тот день, когда он оскорбил Персефону и выбежал из обеденного зала. И ни разу после того... Гадес улыбнулся. Эта богиня была не просто воплощенным дыханием весны; она была еще и бальзамом для истерзанной души. Возможно, его одиночеству и в самом деле приходит конец.
Лина ощущала его взгляд, и, когда взорвался светом очередной нарцисс, она оглянулась и посмотрела туда, где ждал ее темный бог. Он все так же стоял на краю луга, высокий, темный, молчаливый... и смотрел на нее так пристально, что по телу Лины пробежал легкий трепет.
Но почему он должен только смотреть? Лине в голову пришла замечательная мысль. Она успела порезвиться с умершими девицами и с нимфами... Определенно теперь настала очередь Гадеса. Весело улыбаясь, Лина все тем же танцующим шагом приблизилась к темному богу, оставляя за собой светлую дорожку мерцающих светлячков. И схватила Гадеса за руку.
— Идем! Сотвори вместе со мной несколько цветков!
Взгляд Гадеса затуманился печалью.
— Я бог умерших. Я не могу создавать жизнь.
— Сможешь, если я тебе помогу, — сказала Лина уверенным тоном, хотя на самом деле особой уверенности не чувствовала.
И потянула его за собой.
— Нет, я... — Гадес вздохнул. — Персефона, я ни в чем не могу тебе отказать.
И он с неохотой пошел за ней на луг.
Лина, окруженная светящимся облаком жуков, повела Гадеса к пышному кусту пока-что-не-нарциссов. Жестом приказав темному богу встать позади нее, она взяла его за руки так, чтобы их руки стали как бы единым целым. Потом широко раздвинула пальцы, как будто только что бросила мяч.
— Приложи свои пальцы к моим. — От близости темного бога голос Лины зазвучал как слегка хрипловатое мурлыканье. — И думай о том, как сильно тебе хочется, чтобы тут появился нарцисс.
Слегка одурманенный соприкосновением, Гадес сделал все, как велела богиня. Да, он думал о том, что хочет вызвать к жизни цветок, но гораздо сильнее в его уме звучала мысль, что он хотел бы обладать этой богиней и чтобы она стояла вот так рядом с ним целую вечность, избавляя его от одиночества.
Его пальцы начало слегка покалывать, когда магия Персефоны смешалась с его собственной силой. И, не веря собственным глазам, он увидел, как из гущи зелени под их соединенными руками вырвался на свет блистающий нарцисс.
Лина вскрикнула от радости и повернулась к темному богу, сияя.
— Мы это сделали!
Руки Гадеса обвились вокруг нее, он заглянул в глаза богини.
— Сделали вместе, Персефона. Я не смог бы ничего подобного без богини весны. Мне бы хотелось найти подходящие слова, чтобы рассказать, какую радость ты принесла, разделив со мной мой мир.
Гадес говорил серьезно, горячо, и Лина просто утонула в его глазах. Да, Гадесу хотелось получить от нее гораздо больше, нежели просто торопливый поцелуй или даже телесная близость. Лина понимала, что ей следовало бы отшутиться и умчаться прочь. Но она не могла себя заставить... Она так же страстно желала быть с ним, как и он с ней. Лина поцеловала темного бога, прижавшись к его крепкому телу.
Но Гадес внезапно оборвал поцелуй. Он изо всех сил старался выровнять прерывистое дыхание. Он больше не станет пытаться овладеть ею где попало. Персефона достойна гораздо большего. Она достойна всего, что он в состоянии дать ей.
— Поздно уже. Нам пора возвращаться во дворец, — сказал он, осторожно целуя ее в лоб.
Лина подняла голову и посмотрела на него.
— Я не устала.
— Я тоже.
— И мне не хочется, чтобы этот день заканчивался.
— Тогда он и не закончится. — Гадес глубоко вздохнул. — Ты еще не видела моих личных покоев. Хочешь посмотреть?
Лина видела, что Гадесу было очень трудно задать этот вопрос. И ее сердце бешено заколотилось — сердце, которое на самом деле принадлежало не ей, в теле, которое было не ее телом. Но душа-то оставалась прежней, и не одно только тело стремилось к темному богу. Лина была очарована его нежностью и чувством юмора. Ей нравились его смех и голос. Она любила его силу и его страстность. И его осторожность и мудрость, которые Гадес проявлял, решая судьбы душ умерших, пришедших в его владения. Лина коснулась его щеки и честно призналась самой себе: она полюбила Гадеса.
— Да. Мне очень хочется их увидеть.
Радость осветила лицо темного бога, и тут же в его глазах вспыхнуло желание, и он наклонился и снова поцеловал ее — быстро и крепко. А потом, неохотно разжав объятия, взял Лину за руку и повел обратно. Лина слышала, как все выше и выше становится тревожное гудение светлячков по мере того, как они с Гадесом приближаются к краю луга.
Светлячки собрались в огромное облако. Темный бог рассмеялся.
— Персефона вернется. Она не покидает Подземный мир.
Отчаянное гудение слегка поутихло.
— Я с удовольствием вернусь и сотворю вместе с вами еще несколько цветков, — пообещала Лина, и гудение перешло в радостный щебет. Лина и Гадес, улыбаясь, пошли дальше.
— Как приятно, что я им так нравлюсь.
— Все обитатели моих владений обожают тебя, — сказал Гадес.
Лина посмотрела на него.
— Только они?
Темный бог улыбнулся.
— Нет, не только они.
Лина сжала его руку.
— Хорошо.
Они уже миновали деревья и вошли в сады, когда Лина вдруг услышала рыдания.
— Кто-то плачет, — сказала она. И стала всматриваться в темноту, пытаясь понять, кто это.
— Вон там, — подсказал Гадес.
Он показывал вперед, в ту сторону, где проходила дорога в Элизиум. Лина с трудом рассмотрела вдали, у обочины, бледное пятно света.
— Думаю, нам надо выяснить, в чем дело. — Лина вопросительно посмотрела на владыку Подземного мира. — Тебе не кажется?
— Да, надо. Мне кажется странным, что какой-то дух плачет в Элизиуме. — Они направились к призраку, и Гадес по пути объяснил: — Умершие могут страдать от утраты родных и возлюбленных в мире живых, но к тому времени, когда они переправляются через Стикс и входят в Элизиум, их души наполняются радостью или, по крайней мере, миром и покоем. Они научаются не страдать по оставшимся вдали... или начинают понимать, что расставание с любимыми всего лишь временно, что смертно только тело. И те, кто стремится к вечности в Элизиуме, довольствуются этим пониманием.
Когда они подошли ближе к светлому пятну, Лина увидела, что это хорошенькая, чуть полноватая молодая женщина с длинными темными волосами, зачесанными наверх. Она сидела на краю дороги, опустив лицо в ладони, и рыдала так горестно, что даже не заметила появления Гадеса и Лины. Лина махнула рукой, призывая Гадеса остаться в стороне, а сама подошла к женщине. Но, еще не успев коснуться ее плеча, Лина заметила, что призрак выглядит необычно плотным. И если бы не бледное свечение, как у всех умерших, Лина могла бы подумать, что это живая женщина, каким-то образом забредшая в Подземный мир.
— Милая, что случилось? — тихо спросила Лина.
Женщина вздрогнула, подняла голову и посмотрела на Лину безумными карими глазами. Узнав богиню, она собралась уже поклониться. Но тут заметила Гадеса и испуганно прижала ладонь к губам. Попытавшись изменить направление поклона, несчастная закончила тем, что принялась просто раскачиваться взад-вперед, не зная, кому из бессмертных отдать предпочтение.
— Я не хотела тревожить богов! — всхлипывала она, заливаясь слезами. Наконец неловко поднялась на ноги и попятилась от Лины. — Прошу, простите меня!
— Эй... — Лина протянула к женщине руку, надеясь успокоить бедняжку. Женщина в страхе остановилась и вытаращилась на руку Лины. Лина подумала, что бедолага похожа на перепуганную мышь. Вздохнув, Лина заговорила так, как говорила обычно со щенками или другим звериным молодняком: — Не уходи. Ты нас не потревожила. Мы с Гадесом просто гуляли и услышали твой плач. Мы озабочены, а не разгневаны.
Женщина вроде бы немного расслабилась.
— Как тебя зовут? — спросил Гадес мягким отеческим тоном, каким он обычно говорил с Эвридикой.
— Алкестида!
— Расскажи нам, почему ты плачешь, Алкестида, — попросила Лина.
Алкестида опустила голову и заговорила, обращаясь к собственным ногам:
— Я так ужасно одинока... Я тоскую по мужу и родным... — Она снова прижала руку к губам, безуспешно пытаясь подавить рыдания.
Лина встревоженно посмотрела на Гадеса. Она видела, что темный бог тоже немало удивлен словами призрачной женщины. Потом Гадес склонил голову набок и как будто к чему-то прислушался: И сразу же его взгляд потемнел, он гневно сжал губы, а потом заговорил с призраком:
— Но твое время еще не пришло, Алкестида, — сказал он, и в его голосе послышался оттенок грусти.
Призрачная женщина еще раз громко всхлипнула.
— Да, не пришло. Но я была вынуждена явиться сюда.
Гадес нахмурился.
— Ты вовсе не должна была. Ты сама так решила. Алкестида подняла наконец заплаканное лицо.
— Разве ты не понимаешь? Он всех просил. И все отказались. Я была вынуждена!
Лина покачала головой.
— Погодите-ка, я-то уж точно ничего не понимаю! О чем вы говорите? Что, произошла какая-то ошибка?
— Алкестида, расскажи Персефоне, почему ты явилась в Подземный мир, — велел Гадес.
Алкестида глубоко вздохнула и вытерла лицо рукавом похоронного савана.
— Я недавно вышла замуж. Моего мужа зовут Адмет. — Лицо умершей просветлело, когда она упомянула имя мужа. — Вчера на рассвете было предсказано, что Адмет умрет до того, как зайдет солнце. Мой муж тут же обратился с вопросом к Аполлону, и бог солнца подтвердил пророчество. Да, оно было правильным. Богини судьбы прекратили прясть нить жизни Адмета, и на закате она должна была оборваться. Но мой муж давно уже был любимцем бога солнца, и Аполлон откликнулся на просьбу моего мужа. Он даровал Адмету новую судьбу. Адмет мог остаться в живых, если бы кто-нибудь согласился умереть вместо него. Сначала Адмет пошел к своим родителям, потому что они старые и больные, но они отказались. Потом он пошел к своим братьям. Но они тоже не захотели умереть вместо него. Он просил своих лучших друзей, обещая, что будет заботиться об их семьях, но получил все тот же ответ. Никто не желал принять смерть за него. В отчаянии он вернулся домой, чтобы дождаться своей судьбы. — Алкестида помолчала. — Я не могла позволить ему умереть.
Гадес стиснул зубы, но когда он заговорил, гнева в его голосе не было.
— И он позволил тебе умереть вместо него.
— Он рыдал и разорвал на себе одежды. Его печаль была велика.
— Но не настолько велика, чтобы остановить тебя, — негромко произнес Гадес.
— Пойми, у меня не было выбора! Я должна была занять его место! — Алкестида снова разрыдалась.
— Так вот почему ты чувствуешь себя такой одинокой, вот почему тебе так больно. Это не твое время. Твоя жизненная нить не оборвана, она продолжает виться. Твоя душа это знает, и ты не в силах обрести мир... — Гадес говорил серьезно, даже торжественно, как будто на него вдруг лег тяжкий груз ответственности.
— Но это же неправильно! — сказала Лина. — Посмотри на нее... она не похожа на других умерших!
— Это потому, что она оказалась не на своем месте, не там, где ей предназначено быть судьбой.
— Мне почему-то кажется, что ты должен это исправить, — решительно заявила Лина.
— Она здесь потому, что кто-то из богов вмешался в жизнь смертных. Это случается довольно часто, но я считаю, что в жизнь смертных нельзя вмешиваться.
— Но она-то сейчас принадлежит твоему миру! Так что это не будет вмешательством в жизнь смертных. Ты просто делаешь свою работу.
Гадес заговорил сквозь стиснутые зубы:
— Персефона, ты помнишь, что случилось в тот раз, когда ты решила вернуть душу умершей в Верхний мир?
Лина отшатнулась, как будто он ее ударил.
— Это совсем другое дело, и я не верю, что ты настолько бессердечен, чтобы этого не видеть! — Тон Лины был ледяным.
— Ох, прошу вас! — Алкестида бросилась на колени перед двумя бессмертными. — Я совсем не хотела породить ссору между королем и королевой Подземного мира!
— Как ты назвала Персефону? — быстро и резко спросил Гадес. — Каким титулом ты ее наградила?
Дрожа всем телом, заблудившаяся душа чуть слышно ответила богу:
— Я назвала ее королевой Подземного мира, но я совсем не награждала ее этим титулом, господин. Я просто повторила то, что слышала в мире живых. — Она с трудом улыбнулась, глядя на Лину. — Все знают, что она теперь правит здесь вместе с тобой.
Лина онемела от изумления. Королева Подземного мира? И люди действительно так ее называют? Она посмотрела на Гадеса, и темный бог тоже пристально глянул ей в глаза. Похоже, владыка мира умерших просто лопался от смеха!
— Вынеси свое решение, Персефона. Я склонюсь перед твоей волей.
А потом он едва заметно поклонился ей. Лина наконец сумела отвести от него глаза. И нервно улыбнулась Алкестиде.
— Тогда я выношу вот какой приговор. Ты вернешься в мир смертных к своему мужу, чтобы прожить столько, сколько тебе суждено. А мужу скажи, что он может жить столько, сколько позволит ему новая нить судьбы, которую прядут для него парки.
Алкестида с радостным криком вскочила и схватила Лину за руку. Поцеловав пальцы богини, женщина прижала их к своей мокрой щеке.
— Ох, спасибо тебе, королева Подземного мира! Мои дети и дети моих детей будут приносить тебе жертвы каждую весну до скончания времен!
— Это очень мило, но тебе следует знать, что я предпочитаю простые подношения: немного вина и меда, пролитых на землю. А кровавые жертвы я не слишком люблю, — поспешно сказала Лина.
Алкестида низко склонилась перед ней.
— Я всегда буду помнить твою доброту, богиня!

Глава двадцать первая

Гадес долго еще молчал после того, как Алкестида исчезла на дороге, которая должна была вернуть ее к земной жизни. Лина наблюдала за темным богом, поглядывая на него искоса. Он держал ее за руку, но лицо его было непроницаемым. Он как будто нарочно заставлял Лину нервничать. Куда, собственно, они направятся сейчас? В его личные комнаты, как предполагалось? Может быть, ей просто почудилось, что он развеселился, когда услышал, что ее возвели в ранг королевы Подземного мира, а на самом деле он недоволен? Но тогда зачем бы ему позволять ей выносить приговор, с которым он был откровенно не согласен? Мысли Лины метались, как светлячки над лугом.
Они вошли во дворец через задний двор и повернули налево, в противоположном от покоев Лины направлении. Потом миновали вход в обеденный зал. Наконец Гадес остановился перед огромной двустворчатой дверью, на которой были вырезаны изображения Ориона и шлема, что хранился в тронном зале.
Чувствуя себя не в своей тарелке, Лина показала на дверь.
— Какой хороший портрет Ориона! Он выглядит по-настоящему свирепым!
Гадес фыркнул.
— Думаю, пора уже заказать новый портрет... такой, на котором он бы подлизывался к своей богине.
Лина, успокоенная его шуткой, легонько толкнула его плечом.
— Ох, но его же все равно считают ужасным жеребцом. Эвридика вообще боится подходить к нему близко.
Гадес покачал головой.
— Боюсь, его репутация яростного неприступного зверя окончательно подмочена. — Он повернулся и взял Лину за подбородок. — Но он ведь ничего не имеет против. Он выиграл куда больше, чем потерял. — Он легко поцеловал Лину и прошептал: — Хочешь зайти в мои покои?
— Да.
Гадес распахнул перед ней огромные двери, и Лина вошла в личный мир темного бога. Первым, что бросилось ей в глаза, была огромная кровать в центре комнаты. Кровать была укрыта пологом из тонкого, как паутина, шелка, свисавшего изящными пышными складками. Лина заметила, что сама кровать накрыта белым льняным покрывалом, и все в целом выглядело так, словно какое-то облако, заблудившись, свалилось сюда прямиком с небес. Это было роскошно, и сексуально, и очень-очень привлекательно. Лина вдруг осознала, что во все глаза таращится на кровать и слишком уж далеко зашла в своих фантазиях... Она почувствовала, как кровь приливает к щекам.
Лина заставила себя отвести взгляд от кровати и посмотрела на пару огромных люстр, висевших на сводчатом потолке. Люстры были как будто из черного стекла, ж огоньки сотен свечей танцевали и поблескивали на их необычной поверхности.
— Все люстры в твоем дворце так прекрасны! Но эти... они что, действительно из черного стекла?
— Это обсидиан, — пояснил Гадес. Интимно положив руку на талию Лины, он провел ее в комнату. — Хотя он действительно напоминает стекло, когда его хорошенько отполируют.
Лина улыбнулась темному богу.
— И каковы же его свойства? Наверняка в нем кроется нечто особенное, раз уж ты выбрал этот камень для своей личной спальни.
— Сила обсидиана защищает, связывает с землей, помогает строить правильные планы на будущее и приносит мир, — Гадес посмотрел на трепещущий свет. — Я лично нахожу в нем успокоение.
— Ну и он еще очень хорошо вписывается в твою цветовую гамму. — Лина широким жестом обвела спальню.
Основными цветами здесь были черный, белый и серебряный. Но комната не выглядела суровой и холодной; каким-то чудесным образом контраст цветов смотрелся абсолютно гармонично, словно темный бог нашел способ благополучно сочетать свет и тьму.
— Не хочешь ли выпить вина? — спросил Гадес.
Он нервничал, и ему казалось, что богиня может услышать слишком громкое биение его сердца.
Персефона кивнула, Гадес поспешно подошел к невысокому столу, приютившемуся между двумя белыми атласными креслами, и налил два бокала вина из бутылки, заранее открытой и поставленной в ведерко со льдом.
Лина благодарно улыбнулась и взяла хрустальный бокал, наполненный золотистой жидкостью. Когда Лина вдохнула изысканный аромат, ее улыбка стала шире.
— Амброзия!
— До меня дошел слух, что ты ее очень любишь.
— Слухи наверняка не упустили и того, что я иной раз уж слишком ею увлекаюсь.
— Оставим это между нами. — Гадес улыбнулся, потом слегка откашлялся и поднял свой бокал. — За новое начало!
— За новое начало, — повторила Лина, касаясь своим бокалом бокала Гадеса.
И они выпили, не отводя глаз друг от друга.
Гадес поставил свой бокал на стол. Лина последовала его примеру. Темный бог глубоко вздохнул. Потом шагнул к Лине и обнял ее.
— Ты преследуешь меня, Персефона. Я думаю о тебе ежеминутно.
И он впился в ее губы жадным поцелуем. Их тела прижались друг к другу. У Лины в голове было только одно, ох, ну наконец-то! Его плоть пульсировала рядом с ней, и Лину обожгло жаром. Ее руки шарили по кожаной тунике, и Лине захотелось выругаться от разочарования. Она понятия не имела, как снять с Гадеса эту штуковину! Когда же его страстный поцелуй окончательно взбунтовал ее кровь, Лина принялась за поиски более целенаправленно и наконец нашла шнурки, соединявшие тунику на боку. Лина потянула за них, и шнурки ослабли настолько, что Лине удалось наконец просунуть руку под кожаную броню и коснуться твердых мускулов талии и живота Гадеса.
Гадес застонал, не отрываясь от ее губ. Его ладони скользнули к скульптурным ягодицам Лины, он еще крепче прижал богиню к себе. И когда ощутил ее встречное движение, его тело просто взбесилось.
Богиня легонько покусывала его нижнюю губу. Потом она чуть отодвинулась, но лишь для того, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Идем в постель, Гадес, — выдохнула она.
Темный бог тяжело сглотнул, пытаясь справиться с сухостью во рту, и кивнул. И повел ее к своей кровати. Он раздвинул перед ней шелковый полог, но сам не последовал за ней. Персефона, откинувшаяся на подушки, выглядела невероятно прекрасной и желанной. Видя его колебания, богиня вопросительно улыбнулась.
— Сначала я должен кое-что сказать тебе. — Голос темного бога стал совсем низким от волнения. — Я никогда прежде этого не делал.
— Ты хочешь сказать, ты никогда не приводил женщин в эту спальню?
— Это верно, я никогда не приводил сюда смертных женщин, но не только этого я не делал прежде.
Лина вытаращила глаза.
— Ты что, никогда прежде не занимался любовью?
Гадес рассмеялся, но напряженно, нервно.
— Почему же, любовью я занимался, только не с богинями.
Лина села. Ей отчаянно захотелось рассказать ему все. Он нервничал по той же самой причине, что и она.
— По правде говоря, я довольно давно ни с кем... — Лина протянула руку, коснулась пальцев Гадеса. Он сжал ее кисть. — И могу поклясться, что ни один бог не вызывал у меня таких чувств, как ты.
Гадес сел рядом с ней на постель, глядя на их соединенные руки.
— Когда Алкестида назвала тебя королевой Подземного мира, меня наполнила невыразимая гордость. Подумать только, все считают, что ты принадлежишь мне, ты готова править здесь рядом со мной... Не могу припомнить ничего такого, что доставило бы мне больше радости.
Лина вздохнула.
— Если бы меня всегда звали королевой Подземного мира, я бы гордилась, но я не знаю... — Она запнулась, не зная, что делать.
С одной стороны, она дала обещание Деметре, с другой — ей просто необходимо было сказать Гадесу правду.
Он обхватил ладонями ее лицо.
— Мне пока достаточно, что сама эта идея тебе не противна. А время позаботится об остальном.
Лина положила ладони на его руки.
— Но разве такой прекрасный мир может вызвать неприязнь? Я восхищаюсь им, — хрипло произнесла она.
Улыбка Гадеса была ослепительной, и Лина недоумевала, почему другие бессмертные не видят темного бога таким, каким видит его она. А потом вдруг безумно обрадовалась, что они ничего не понимают. Ведь тогда он не достался бы ей; он стал бы похожим на всех прочих... Гадес осторожно поцеловал ее, но Лина почувствовала, как напряжено его тело.
Когда Гадес снова заговорил, в его голосе звучали нежность и страсть.
— Покажи мне, как доставить тебе истинное наслаждение. Одна лишь мысль о тебе, взгляд на твою кожу заставляют мою кровь бурлить. Но я знаю, что желание женщины не столь примитивно. — Несмотря на все свое напряжение, Гадес умудрился хихикнуть. — И даже при моем небогатом опыте я сумел понять, что богини воистину устроены намного сложнее, чем боги. Научи, как пробудить в тебе настоящее желание, Персефона.
У Лины пересохло во рту, и она облизнула губы, ощутив дрожь удовольствия оттого, что взгляд Гадеса тут же устремился к ее губам.
— Можешь для начала раздеться, — чуть дыша, сказала она.
Гадес тут же потянул за уже ослабленные шнурки кожаного хитона, потом расшнуровал нижнюю тунику и сбросил льняную полосу, обвивавшую его бедра, — именно эту часть его одежды Лина сочла наиболее волнующей, когда увидела Гадеса в ней одной в кузнице. Отшвырнув все в сторону, темный бог предстал перед Линой обнаженным. Он был великолепен. Под блестящей темно-золотистой кожей играли мощные мышцы, придавая Гадесу невероятно экзотический вид. Лине никогда не приходилось видеть столь прекрасно сложенного мужчину. Ее взгляд скользнул вниз по телу бога, и Лина задохнулась. Мужская плоть Гадеса была полностью готова к действию.
У Лины закружилась голова от удовольствия и от сознания того, что вот этот могущественный бог полностью в ее власти. Она встала и положила руки на его грудь. А потом медленно, очень медленно погладила золотистую кожу, наслаждаясь ощущением твердых мышц. Когда же ее руки заскользили вниз, к животу, Лина почувствовала, как по всему телу Гадеса пробежала дрожь.
— Что нравится всем женщинам — так это мысль о том, что их прикосновение возбуждает, — хрипло проговорила Лина. — Нас радует, что, хотя наши тела совсем не так сильны, одно лишь легкое касание может заставить мужчину дрожать и стонать.
Она взяла в руку его твердую плоть и нежно погладила. Почти болезненный стон вырвался у темного бога.
Лина улыбнулась, поддразнивая его:
— Я делаю тебе больно?
— Нет! — выдохнул он. — Хотя, мне кажется, ты могла бы сейчас свалить меня одним толчком. Все, что мне нужно, так это думать о тебе... видеть тебя... ощущать твой запах, и я жажду твоих прикосновений...
От слов Гадеса тело Лины вспыхнуло жаром. Она отпустила его и дернула за шнурок на левом плече, удерживавший легкое платье. И обнажила грудь. Еще мгновение понадобилось ей, чтобы заставить одежду соскользнуть с тела. И она шагнула навстречу объятиям Гадеса.
— У тебя такая горячая кожа. Мне нравится ее чувствовать, — сказала она между поцелуями.
— Я так хочу тебя, что пылаю с головы до ног, — прошептал он, касаясь губами ее губ, в то время как его ладони изучали изгибы ее бедер. Потом он упал на постель, увлекая Лину за собой. — Научи меня большему, Персефона. Научи, как заставить и тебя загореться.
Они легли на бок, лицом друг к другу. Лина просто не знала, с чего начать. Она уже разгорячилась и повлажнела и готова была прямо сейчас заставить Гадеса войти в нее. Но она глубоко вздохнула и подавила этот порыв. Нет, он ведь не такой, как ее бывший муж или один из ее скучных любовников. На этот раз все будет иначе. Гадес другой. В нем она нашла то, о чем на самом деле мечтают все женщины, — мужчину, который искренне хотел доставить ей наслаждение и готов был слушать и учиться, чтобы она действительно это наслаждение получила. И ей только и нужно показать ему, чего она хочет.
Но это оказалось гораздо труднее, чем она воображала. Чего она хочет? Лина закрыла глаза и сосредоточилась. Всю свою взрослую жизнь она искала мужчину, который интересовался бы ее чувствами не меньше, чем своими собственными. Она должна быть честной с Гадесом, как и с самой собой. Она должна сломать все условности, соблюдения которых требовали прежние любовники. Лина слегка вздрогнула. Она была готова. И она открыла глаза.
Легонько коснувшись того места, где шея переходит в плечо, она неожиданно робко произнесла:
— Для меня значение имеют мелочи. Например, мне нравится, когда меня целуют вот сюда.
Гадес приподнялся на локте, потом наклонился к изгибу ее шеи. Нежно целуя и пощипывая губами кожу, он скользнул языком по чувствительному месту.
— И мне бы хотелось, чтобы ты ласкал меня, когда целуешь. Пусть тело привыкнет к твоим рукам, — прошептала Лина.
Ее дыхание участилось, и Гадес осыпал поцелуями соблазнительное плечо, а потом и грудь, которую нежно сжимал в ладонях.
— О, да, и здесь тоже, — простонала Лина, когда он просыпал дождь поцелуев на пышные округлости.
— А тебе приятно, когда я целую твои соски? — Голос Гадеса был прерывистым от желания.
— Да... — Лина зарылась пальцами в его темные волосы.
Пока Гадес дразнил языком ее грудь, его руки продолжали двигаться дальше. Сначала он погладил ее ноги, наслаждаясь ощущением округлых мышц. Помня, что следует уделять внимание мелочам, он остановился на бархатной коже под коленом. Потом, следуя безмолвным подсказкам ее тела, он перешел к внутренней стороне бедер. Богиня раскрылась ему навстречу и сама направила его руку к таинственной сердцевине, показывая, как приласкать чувствительный бутон, шепотом поощряя его, когда его пальцы ощутили ее собственный ритм.
Волна оргазма была мощной и стремительной. Лина выдохнула его имя, когда яростный электрический разряд возник в глубине и промчался по всему телу.
Гадес крепко прижимал богиню к себе, на время забыв о собственных желаниях и изумляясь, что ему удалось вызвать столь страстный отклик. Ему хотелось кричать от счастья. Она принимала его таким, каким он был, она хотела его и ему отдавалась.
Богиня открыла глаза и посмотрела на него. Он улыбнулся, отводя волосы с ее щеки. А она, еще не отдышавшись как следует, снова принялась целовать его.
— Знаешь, я думаю, что лучше всего, когда наслаждение получают оба, — тихо сказала она, заставляя Гадеса лечь на спину. — Это взаимный обмен, когда и даешь, и получаешь, и даже если удовольствие твоего партнера тебя бесконечно радует, это не избавляет тебя от необходимости удовлетворить собственные желания.
Она гладила его сильное тело, с наслаждением целуя солоноватую кожу, пока наконец темный бог не начал задыхаться. Капельки пота поблескивали на напряженных мышцах, Гадес изо всех сил старался справиться с нараставшим желанием. Наконец Лина крепко обняла его.
— Не сдерживайся больше. Я хочу ощутить тебя внутри... я хочу насытить твою страсть.
Гадес со стоном перекатился и лег на нее. Опираясь на локти, он, погружаясь в тело богини, смотрел ей в глаза. Ее влажный жар охватил его плоть, и темному богу понадобилась вся сила воли, чтобы не взорваться в то же мгновение. Все оказалось лучше и сильнее, чем его фантазии, лучше, чем кто-либо мог вообразить. Темный бог на мгновение замер, стараясь овладеть собой. А потом она с тихим стоном вскинула бедра ему навстречу, и он ответил с той же страстностью, и наконец весь мир вокруг перестал существовать и осталась только она, его богиня. И она, ритмично двигаясь, вела его к финалу. Наконец, сотрясаясь в судороге наслаждения, Гадес зарылся лицом в ее волосы и только и мог, что повторять и повторять: — Персефона... Персефона...

Ее разбудил знакомый сладкий аромат. Улыбающийся Гадес стоял возле кровати. Он был почти обнажен, лишь бедра прикрывала узкая полоса ткани. В одной руке темный бог держал бокал с прохладным золотым напитком, в другой — шелковый халат.
— С добрым утром, — сонно пробормотала Лина.
— С добрым утром. Я подумал, что ты, наверное, просто умираешь от жажды. — Гадес кивком головы указал на бокал. — И еще Эвридика принесла тебе вот это. — Он через плечо показал на столик, на котором громоздились гранаты, невероятно аппетитные сыры и разнообразные булочки.
Лина подумала, что Гадес вряд ли мог бы выглядеть более восхитительно, чем в этот момент, когда стоял возле кровати, волнуясь, но стараясь делать вид, как будто ему не впервой видеть богинь в этой постели.
— Спасибо.
Лина села и потянулась. Простыня соскользнула, и глаза темного бога алчно уставились на обнаженную грудь богини.
Гадес как зачарованный поставил бокал на столик у кровати и опустился перед Линой на колени; обхватив ладонями ее груди, он стал целовать соски. Хотя его прикосновения были очень нежными, Лина невольно вздрогнула. Ее тело невероятно, фантастически насытилось любовью, вот только ныло ужасно...
Гадес отшатнулся.
— Я сделал тебе больно?
— Нет, просто я стала слишком чувствительной. Видишь ли, семь раз за одну ночь... ну, это несколько необычно.
Гадес отчаянно покраснел, набросил халат на плечи Лины и пригладил ее волосы. Она была ужасно растрепанной, а на ее шее виднелись красные следы его губ. Неужели он вел себя грубо? Ночью ему казалось, что ей все нравится, но сейчас, утром, она выглядела чуть ли не раздраженной... Она встала с кровати, слегка пошатываясь, и с трудом натянула халат. Великие боги! Он что, действительно причинил ей боль?
Лина рассеянно улыбнулась темному богу и осторожно села перед уставленным яствами столом. Она даже не заметила, как встревожило Гадеса ее состояние. А он молча проклинал себя за дурацкое поведение, вызванное недостатком опыта.
Завтракая, Лина чувствовала, как к ней возвращаются силы, а ноющая боль в теле понемногу рассеивается. Видя, как на глазах улучшается настроение богини, Гадес успокоился и тоже сел к столу, и они ели вместе, как возлюбленные, касаясь друг друга коленями, кормя друг друга лакомыми кусочками. Гадес рассказывал Лине, как он придумывал изысканные люстры, висевшие на потолке над ними, когда в дверь спальни постучали.
— Да, входи! — откликнулся темный бог.
В комнату вошел Япис, державший в руках плоскую квадратную шкатулку. Он поклонился сначала Гадесу, потом Лине.
— Добрый день, Гадес и Персефона. — В глазах даймона прыгали веселые огоньки, он изо всех сил старался сдержать довольную улыбку. — Я принес то, что ты просил, мой господин.
Он протянул шкатулку Гадесу.
— Отлично, Япис. Спасибо.
При виде даймона Лина вспомнила, что в последнее время совсем забыла об Эвридике, и ее кольнуло чувство вины.
— Япис, ты не мог бы передать кое-что Эвридике? — спросила она.
— Разумеется, богиня.
— Скажи ей, что мне хотелось бы посмотреть ее рисунки.
Япис улыбнулся.
— Она будет рада, богиня.
— Хорошо. Пусть принесет все в мои покои позже, днем. И пожалуйста, передай ей, что мне очень хочется увидеть результаты ее творчества и ее саму. Я по ней соскучилась.
Лине показалось, что на щеках даймона вспыхнул предательский румянец, прежде чем он кивнул; потом Япис с улыбкой вышел из комнаты.
— Он в отличном настроении сегодня, — сказала Лина, барабаня пальцами по столу.
— Он рад, что видит меня счастливым, — ответил Гадес, целуя ей руку.
Лина поймала себя на том, что расплывается в такой же глупой улыбке, как даймон. И попыталась взять себя в руки.
— Не думаю, что это единственная причина его радости. Я вообще-то уже давно собиралась поговорить с тобой об этом твоем даймоне.
Гадес вопросительно поднял брови.
— Мне кажется, он проявляет интерес к Эвридике, — пояснила Лина.
Усмешка Гадеса напомнила Лине маленького мальчишку, пойманного за руку, когда он залез в банку с вареньем.
— Пожалуй, ты права.
— Тогда я должна выяснить, каковы его намерения, — твердо заявила Лина.
Гадес кивнул, сразу став серьезным.
— Да, понимаю. Конечно, ты беспокоишься. Пожалуй, я могу ответить тебе за Яписа. У него честные намерения. Он искренне заботится о маленьком призраке.
— Ты присмотришь, чтобы он был осторожен? Ей ведь пришлось так много пережить. Женщине трудно снова ответить на любовь после того, как ей нанесли душевную рану.
Гадес нежно коснулся ее щеки, подумав вдруг, только ли о преданной маленькой Эвридике говорит сейчас богиня.
— Можешь доверять мне. Всегда. Я позабочусь об Эвридике, словно она сама богиня весны.
— Спасибо. Не то чтобы мне не нравился Япис... он мне нравится. Просто я беспокоюсь за девочку.
— Ты добрая богиня, и ты заботишься обо всех, кто тебя любит, — сказал Гадес. Потом посмотрел на шкатулку, стоявшую перед ним. И подвинул ее через стол к Персефоне. — Тут то, что я сделал в первую ночь твоего пребывания здесь. Я не мог уснуть. Я думал о тебе, о твоей улыбке, о твоих глазах...
Он жестом предложил Лине открыть шкатулку.
Маленький замочек тихонько щелкнул, и Лина подняла крышку. В уютном гнездышке из черного бархата лежала изящная серебряная цепочка, на которой был подвешен одинокий аметист... но это был не просто камень. Это был вырезанный из аметиста цветок нарцисса утонченных линий.
На глаза Лины навернулись слезы.
— Ох, Гадес! Это самый прекрасный подарок, какой только я получала в жизни!
Гадес встал, подошел к Лине и, достав ожерелье из бархатного гнездышка, надел его на шею богини. Нарцисс лег точно над грудями Персефоны.
— Спасибо, — прошептала Лина. — Я буду очень его беречь.
Темный бог обнял ее.
— В ту ночь, когда я его сделал, меня переполняли пустота и тоска, но теперь ты здесь, со мной, и черная дыра в моей душе затянулась. Смертные очень мудры... ты действительно королева Подземного мира. Я не могу представить жизни без тебя. Ты принесла в мир умерших вечную весну, ты принесла весну в сердце бога этого мира. Я люблю тебя, Персефона.
Слезы, наполнявшие глаза Лины, полились по щекам; она не в силах была произнести хоть слово. Гадес стер капли с ее щек.
— Почему ты плачешь, любимая?
— Просто все так ужасно сложно...
Гадес нахмурился.
— Это потому, что ты — богиня весны?
— Ну, отчасти да.
— Ответь мне честно, Персефона. Ты плачешь потому, что не можешь вообразить себе жизнь в Подземном мире?
Темный бог изо всех сил старался говорить ровным тоном, однако Лина прекрасно видела, как в его глазах вспыхнула боль.
— Я хочу быть с тобой, — сказала она, стараясь, чтобы ее ответ не прозвучал слишком уклончиво.
— Тогда я не могу представить таких препятствий, с которыми мы не смогли бы справиться вместе. — Он страстно обнял богиню.
Наслаждаясь силой его рук, Лина зажмурилась, пытаясь остановить слезы. Слезами делу не поможешь.
Она любила Гадеса, но это была лишь малая часть правды, которую ему следовало знать. Лина хотела рассказать ему все. Она должна была.
Но ее связывало обещание, и потому ей сначала необходимо было поговорить с Деметрой.

Глава двадцать вторая

— Говоришь, ее нет в покоях? — резко переспросил Гадес, глядя на даймона.
— Нет, господин. Богиня ушла.
— И Эвридика не знает, где она?
— Нет, господин. Эвридика занималась рисунками, которые должна показать богине сегодня.
Гадес нервно шагал взад-вперед. Персефона сказала ему, что ей необходимо посидеть немножко в горячей ванне, а потом подремать. Ну да, она казалась рассеянной, однако Гадес убедил себя, что богиня просто утомилась. Он должен был дать ей время побыть в одиночестве, а сам пока выслушал, хотя и слегка невнимательно, прошения душ умерших, пришедших в этот день. Впрочем, большинство из них явились, чтобы увидеть Персефону, и были весьма разочарованы, что богиня не появилась. Гадес стиснул зубы. Он не винил умерших; он и сам ничего не хотел больше, чем видеть ее. Он до сих пор чувствовал ее запах на коже, вспоминал ее жаркое прикосновение.
Куда же она ушла? И почему ничего не сказала? О чем она думает? Гадес запустил пальцы в волосы. После бесчисленных тысячелетий одиночества его желания стали слишком яростными; он, наверное, был груб с ней. Возможно, даже причинил боль. А может быть, не сумел удовлетворить ее. Может быть, она сравнивала его с другими бессмертными любовниками и сравнение оказалось не в его пользу? Гадес сжал кулаки. Одна только мысль о том, что к ней может прикоснуться другой бог, доводила его до безумия.
— Найди ее, Япис, — прорычал он.
Даймон кивнул и исчез.

Ладно, призналась себе Лина, она действительно тревожится.
— Merda! И кто только все так запутал? — Орион насторожил уши, прислушиваясь к ее голосу, и тихонько заржал. — Но я люблю его! — вслух заявила Лина, — И что мне теперь делать?
Она вообще-то знала, что должна сделать, и поэтому сбежала от Гадеса и тайком взяла Ориона.
— Думаю, моя легенда прикрытия была блестящей, — сказала она Ориону. — И я уверена, что Япис не слишком рассердится, когда обнаружит, что тот большой бурдюк, который он до краев наполнил амброзией по просьбе Эвридики, предназначался Церберу.
При упоминании имени трехглавого пса Орион недовольно фыркнул.
— Ну-ну, не так уж он и плох. Возможно, немножко склонен к алкоголизму, но он в общем вполне симпатичен. Но ты ведь знаешь, что тебя я люблю больше всех. — Она похлопала коня по блестящей шкуре.
Орион изогнул шею и перешел с рыси на легкий галоп. Его копыта пожирали темную дорогу. Преданный шарик света висел в воздухе над правым плечом Лины, покачиваясь в такт движению. Вдали уже виднелись светлые очертания призрачной рощи.
Лина гадала, заметил ли уже Гадес ее отсутствие. Она надеялась, что нет, но если он примется ее искать, Эвридика должна будет объяснить, что Персефоне захотелось отнести Церберу обещанное угощение, а конюх доложит, что она взяла Ориона и отправилась на прогулку. У Гадеса не будет причин для беспокойства. Лине совсем не хотелось, чтобы он тревожился. Она не хотела причинять ему хоть какую-то боль.
Ночь, проведенная с ним, была для Лины совершенно новым опытом. Гадес пробудил ее чувства, затронул то, что до сих пор было лишь обрывками снов и фантазий. И дело было не только в сексе. Лина вздохнула. С этим-то как раз легче всего разобраться. Она смогла позволить себе быть горячей и свободной, она насытилась и была вполне довольна собой. Нет, дело совсем не в сексе. Воспоминание о душах-половинках преследовало ее... и она постоянно видела перед собой лицо Гадеса, когда он сказал, что любит ее. Ей хотелось ответить тем же, но она не могла связать себя клятвой до тех пор, пока не выяснит все с Деметрой. И это разбивало сердце Лины.
Лина вовсе не собиралась влюбляться в Гадеса. Она спустилась в Подземный мир с наилучшими намерениями; она должна была выполнить задание. Она и думать не думала о какой-то там романтике, или любви, или сексе. И, честно говоря, Подземный мир представлялся ей последним местом, где можно найти что-либо подобное. Merda! Ведь Деметра описывала Гадеса как абсолютно бесчувственного и скучного типа. Поэтому Лина оказалась совершенно не готовой к тому, что увидела...
Жеребец стремительно несся через призрачную рощу, а Лина наматывала на палец пряди его шелковой гривы. Она запуталась целиком и полностью. Она полюбила Гадеса — в этом она не сомневалась, — но ее не оставляла одна неотвязная мысль. Пока она была с ним, ощущала его, смотрела в его глаза, ей нетрудно было верить, что и он тоже ее любит. Именно ее, Каролину Франческу Санторо, а не взбалмошную юную богиню. И разве не он сам утверждал, что истинная любовь принадлежит больше душе, чем телу? Так не все ли равно ему, какова она на самом деле? Почему его должно смутить тело сорокатрехлетней смертной? Теоретически вроде бы не должно...
Орион помчался сквозь темный туннель к увеличивавшемуся пятну света из внешнего мира.
Да, спорить не приходилось, она лгала Гадесу. И хотя она вовсе не намеревалась обманом влюблять его в себя, поверит ли он этому, когда узнает правду? Поймет ли?
И, что куда более важно, будет ли все так же ее любить?
Орион галопом вырвался из туннеля в мягкий свет и прохладу раннего утра. Лина натянула поводья, останавливая жеребца, сориентировалась и направила его к мраморной чаше, в которой лежал шар — оракул Деметры.
Соскользнув со спины коня, Лина сказала ему:
— Ты тут погуляй немножко и веди себя хорошо, ладно? Надеюсь, я там не задержусь.
— Она взяла Ориона и уехала к Церберу?
Даймон раздраженно кивнул.
— Я сам наполнил бурдюк. Она повезла этой здоровенной твари амброзию!
В любое другое время Гадес расхохотался бы, услышав такое. Но сейчас его сердце терзали сомнения.
— Но она сказала, что совершенно измучена. Она собиралась искупаться и отдохнуть. Почему же вместо этого она отправилась на верховую прогулку?
— Только сама Персефона может ответить на этот вопрос, господин.
Гадеса с самого утра мучило все нараставшее чувство неуверенности. Должно быть, он все-таки чем-то ее обидел. Или напугал? Или он слишком скоро заговорил о любви? Сердце темного бога сжималось. Она ведь не сказала в ответ, что тоже его любит. Он помнил ее слезы. Молча проклиная себя за неловкость, Гадес повернулся к даймону.
— Принеси мне шлем невидимости! — приказал он.
Лина всмотрелась в оракула. Он лежал все там же, тихий и кроткий шар молочного цвета. Но это был проводник, способный связать ее с богиней, обладавшей властью определять будущее. Лина закрыла глаза, признаваясь себе, что она не просто тревожится, она в ужасе... Что из всего этого выйдет? Она ведь просто смертная, из другого времени, из совершенно другого мира. А он — древний бог. Лина почувствовала, как ее глаза застилают слезы разочарования.
— Прекрати, — приказала она себе. — Соберись с мыслями. Необходимо рассказать обо всем Деметре. Больше невозможно откладывать.

Персефоны возле пса не оказалось, хотя Цербер со счастливым видом лакал из бурдюка, оставленного ею. Она не могла проскочить незамеченной мимо Гадеса, возвращаясь во дворец, так что темный бог направился дальше по дороге. Когда он добрался до лодочника, Харон сообщил, что переправил богиню и ее жеребца через Стикс.
Гадес был вынужден признать самое худшее. Персефона возвращалась в Верхний мир, мир живых. Темный бог ощутил, как в груди начинается знакомое жжение. Она ушла, даже не попрощавшись? Он не мог в это поверить. Он не поверит, пока не найдет ее и не услышит это от нее самой. Гадес помчался по черной дороге, что должна была привести его в Верхний мир и к богине весны.
Лина глубоко вздохнула и открыла глаза. Сосредоточившись на Деметре, она трижды провела руками над оракулом.
— Деметра, нам нужно поговорить, — сказала она.
В шаре началось кружение, и возникло строгое лицо Деметры.
— Когда дочь призывает свою мать, ее тону следовало бы быть приветливым, а не мрачным, — сказала Деметра, смягчая суровость замечания материнской улыбкой.
— Я не хотела проявить хоть каплю неуважения, но мне совсем невесело, — ответила Лина.
Деметра нахмурилась.
— Что тебя тревожит, дочь? Я слышала лишь хорошие отзывы о твоей работе. Духи умерших рады, что богиня весны пребывает в Подземном мире.
Это была чистая правда. После прибытия в Подземный мир той, кого все считали Персефоной, непрерывные раздражающие жалобы родственников умерших более не тревожили Деметру. Вместо них нарастал поток благодарностей и пожертвований. Эта смертная сумела широко оповестить Подземный мир о своем присутствии и отлично играла роль богини, Деметра просто не понимала, что могло беспокоить женщину.
— Все повернуло в неожиданную сторону.
Деметра сильнее сдвинула брови.
— Только не говори, что тебя разоблачили.
— Нет! Все продолжают считать меня Персефоной. — Лина немножко помолчала, приводя в порядок мысли. — Но у меня возникла проблема, и она требует решения.
— Объяснись, — потребовала Деметра.
— Я влюбилась в Гадеса, и он тоже меня любит, и я должна сказать ему, кто я на самом деле, и придумать, как разобраться со всей этой путаницей, — выпалила она наконец.
Взгляд Деметры стал ледяным.
— Это не шутка ли, свойственная смертным?
Лина вздохнула.
— Нет, ничего забавного тут нет.
— Так ты действительно сообщаешь мне, что вы с Гадесом стали любовниками?
— Да.
— Значит, бог решил поиграть с твоими чувствами. — Деметра грустно покачала головой. — Это моя вина. Я обрекла смертную на прихоть бога. Прости меня, Каролина Франческа Санторо, я совсем не хотела причинять тебе боль.
— Нет-нет, — возразила Лина. — Дело совсем в другом. Он не воспользовался своими преимуществами. Мы оба полюбили друг друга!
— Полюбили? Друг друга? — Голос Деметры стал резким. — Как это может быть? Гадес уверен, что ты — Персефона, богиня весны. Он понятия не имеет, что занимался любовью со смертной женщиной. Вдумайся, Каролина! С чего ты взяла, что он любит именно тебя? — Деметра грубо фыркнула, ее красивое лицо исказилось. — Любовь! Ты что, и вправду так наивна? Любовь бессмертных сильно отличается от любви людей! Да ты и сама наверняка слышала в своем мире истории о так называемой любви бессмертных.
Лина вскинула голову и прищурилась.
— Я не ребенок, Деметра! И не надо говорить со мной так, будто я неопытная девчонка, которая влюбляется во всех подряд. Я знаю разницу между любовью и простым желанием. Я знаю, когда мужчина хочет всего лишь попользоваться мной, и точно так же способна понять, когда он честен. Мне нелегко далось это знание, но опыт не прошел даром.
— Тогда тебе следует еще раз подумать, — сказала Деметра.
Лина вспыхнула, как будто негромкие слова Деметры ударили ее.
— Ты просто его не знаешь. Он не такой, как все вы.
— Не такой, как другие бессмертные? Наивная ерунда! Он бог. И вся разница между Гадесом и другими богами состоит в том, что он слишком необщителен и ставит смерть выше жизни.
— А это и есть часть того, что отличает его от прочих. — Лина глубоко вздохнула; она не хотела выдавать тайны Гадеса, но ей нужно было убедить Деметру. — И я — единственная богиня, которую он полюбил.
Деметра прищурилась.
— Это он тебе так сказал? Ну, это ведь твой первый опыт любви бессмертных. Никогда не верь тому, что говорит какой-либо бог в тот момент, когда старается затащить в постель богиню. Он сказал тебе лишь то, что, как он считал, ты хотела бы услышать, что подтолкнуло бы тебя к нему.
Отказываясь верить словам Деметры, Лина замотала головой, но богиня не обратила на это внимания и продолжила нападение:
— На что ты понадеялась? Что вы с ним вечно будете вместе? Ладно, забудь, что ты простая смертная. Забудь, что ты пришла из другого мира. Но даже если бы ты была настоящей богиней весны, неужели ты бы поверила, что Гадес и Персефона могут составить пару, что их имена навеки свяжут воедино? Сама эта идея нелепа! Как может весна существовать в мире умерших?
— А весне и не нужно там существовать. Я говорю о себе. О себе, простой смертной, Каролине Франческе Санторо. Я останусь в Подземном мире и буду любить бога. Просто снова поменяй нас местами. Верни мне мое тело, а это, — Лина показала на себя, — возврати своей дочери.
— Не могу. Ты не принадлежишь этому миру, Каролина. — Деметра разгневалась. — Ты знала, что пришла сюда только на время. Я ничего другого тебе не обещала.
— Но должен же быть какой-то способ...
— Его не существует. Мы обе должны сделать то, что обещали.
— И я даже не смогу рассказать ему, кто я на самом деле? — в отчаянии спросила Лина.
— Подумай как следует, Каролина, не поддаваясь порывам сердца. Как поступит владыка умерших, если узнает, что его обманули, что ты не богиня весны, а хозяйка пекарни из мира смертных, женщина средних лет? Ты полагаешь, он раскроет тебе свои объятия? — Деметра вскинула руку, не давая Лине возразить. — И не имеет никакого значения, что ты не собиралась его обманывать. Ты сказала, что я не знаю Гадеса, но все бессмертные знают о нем вот что: владыка умерших ценит правдивость превыше всего. И как он воспримет твою ложь?
— Но он любит меня...
— Если Гадес кого-то и любит, так это Персефону, богиню весны, завоевавшую его привязанность, — решительно заявила Деметра. — И вот еще о чем задумайся на мгновение. Как будут чувствовать себя души умерших в Подземном мире, если узнают, что богиня, принесшая им столько радости, на самом деле оказалась всего лишь простой смертной в маскарадном костюме?
Лина вздрогнула.
— Им будет очень больно.
— Именно так.
— То есть я никому не могу рассказать...
— Да, дочь моя, не можешь. — Лина крепко закрыла глаза, и Деметра видела, что женщина, скрытая в теле ее дочери, старается преодолеть боль, вызванную ее словами. — Помни вот о чем: когда ты вернешься на свое законное место, настоящая Персефона будет смотреть на Гадеса просто как на одного из богов; с кем она позабавилась. И даже если тебе кажется, что между вами произошло нечто особенное, Гадес со временем будет смотреть на все точно так же. Прислушайся к своему внутреннему голосу — и ты поймешь, что для бессмертных это обычное дело.
Когда Лина снова открыла глаза, в них горела решимость.
— Я вернусь в Подземный мир и завершу свою работу. Ты говоришь, мое время почти уже подошло к концу?
Деметра кивнула.
— Хорошо. Я готова уйти, когда ты скажешь.
— Я знала, что, выбрав тебя, поступила мудро. — Образ богини начал таять в хрустальном шаре. — Возвращайся, дочь моя, с моим благословением, — сказала Деметра и исчезла.
Лина отвернулась от оракула. Ее взгляд скользил по прекрасному озеру Авернус, не замечая его красоты. Лина не плакала. Она просто стояла неподвижно, как будто эта неподвижность могла защитить ее от боли.
Скрытый шлемом невидимости, Гадес задержался у выхода из тоннеля. Его отчаянное желание найти Персефону угасло. Она не сбежала от него. Она просто говорила с оракулом своей матери. Гадес не слышал слов, но он все видел, и его облегчение быстро сменилось новой тревогой. Персефона была сильно расстроена, она выглядела почти испуганной.
Может быть, именно поэтому она не хотела сообщать ему, что намерена поговорить с Деметрой? Возможно, она боялась того, как ее мать отнесется к их любви? Может быть, она пыталась как-то защитить его? Впрочем, она ведь понимала, что он и сам — могущественный бог. А может быть, и не понимала? Персефона была очень молода — хотя и проявляла такую зрелость ума, что легко было забыть о ее возрасте, — к тому же он слишком долго держался в стороне от других бессмертных... может быть, ей казалось, что он обладает могуществом только в своих владениях?
Он видел, как побледнела Персефона. Деметра чем-то сильно задела ее. Гадеса охватил гнев. Не снимая шлема невидимости, он стремительно двинулся вперед.
Из оракула доносился суровый голос Деметры:
— Помни вот о чем: когда ты вернешься на свое законное место, настоящая Персефона будет смотреть на Гадеса просто как на одного из богов, с кем она позабавилась. И даже если тебе кажется, что между вами произошло нечто особенное, Гадес со временем будет смотреть на все точно так же. Прислушайся к своему внутреннему голосу — и ты поймешь, что для бессмертных это обычное дело.
Гадес резко остановился, словно споткнувшись. Он что, ослышался? Он всего лишь один из богов, с кем она позабавилась? Не веря собственным ушам, Гадес ожидал ответа Персефоны.
— Я вернусь в Подземный мир и завершу свою работу. Ты говоришь, мое время почти уже подошло к концу?
Так он был для нее просто работой?
— Хорошо. Я готова уйти, когда ты скажешь.
Она собиралась покинуть его. Гадес, оставаясь невидимым, наблюдал, как богиня, которую он полюбил, отвернулась от оракула и уставилась куда-то вдаль. Ее глаза были сухими. Лицо — неподвижным. Она выглядела абсолютной незнакомкой.
Нет! Гадес не мог в это поверить. Он ведь слышал только часть их беседы. Он, должно быть, чего-то не понял. Он ведь знал Персефону. Его Персефона не могла бы обмануть. Он уже поднял руку, чтобы снять шлем невидимости, когда какой-то звук привлек его внимание. Он и Персефона разом повернулись — и увидели бога, свернувшего с тропы, обегавшей озеро Авернус.
Прекрасное лицо Аполлона светилось удовольствием. Он приветливо улыбался.
— Ах, Персефона, как приятно, что ты приняла мое приглашение! Мы все понимаем, что слишком долгое пребывание в Подземном мире должно было вызвать у цветка весны желание снова увидеть солнце.
Гадес, онемев, смотрел, как Аполлон обнял безвольное тело Персефоны.
Не в силах видеть дальнейшее, владыка Подземного мира повернулся спиной к парочке и молча вернулся в мир умерших.

Глава двадцать третья

Аполлону не понадобилось много времени, чтобы сообразить: обнимать Персефону все равно что обнимать хладный труп. Он отодвинулся от богини и всмотрелся в ее бледное лицо.
— Что случилось? Снова какие-то неприятности с Деметрой?
Персефона покачала головой. Она моргнула, и две слезинки упали с ее ресниц и скользнули по щекам, оставив влажные следы. Аполлон прикидывал, как ему лучше поступить: поцеловать ли богиню или материализовать для нее бокал вина, когда откуда ни возьмись выскочил черный монстр и втиснулся между ним и Персефоной.
— Убирайся, урод из преисподней! — закричал Аполлон, отскакивая назад и пытаясь удержаться на ногах.
Жеребец оглянулся на него и оскалил желтые зубы.
— Все в порядке, Орион, Аполлон не хотел плохого.
Печаль, прозвучавшая в голосе Персефоны, тронула бога солнца. Он вытянул шею, чтобы из-за черного зверя увидеть богиню. Она рассеянно гладила коня. По ее лицу текли слезы, но она этого не замечала.
— Орион! Мне надо поговорить с твоей хозяйкой! — Жеребец, сверкая глазами, повернул голову и посмотрел на Аполлона. Бог поспешил вскинуть руки в жесте мира. — Я хочу всего лишь предложить ей помощь.
Орион как будто подумал немножко, потом громко фыркнул и, лизнув богиню в щеку, отошел с тропы, не сводя черных глаз с бога света.
Аполлон взял Персефону за вялую руку и повел к скамье, вырезанной в камне неподалеку. Богиня села. Аполлон взмахнул рукой, и тут же из воздуха возник прозрачный бокал; его появление сопровождал фонтан искр. Аполлон предложил бокал Персефоне.
— Это просто родниковая вода, — сказал он, видя, что богиня колеблется. — Я подумал, что тебе надо освежиться.
— Спасибо, — деревянным голосом ответила Персефона.
Вода была холодной и вкусной. Она сделала большой глоток, но пустота внутри нее от этого не уменьшилась.
Аполлон сел рядом.
— Что тебя так расстроило? — спросил он.
Персефона не отвечала так долго, что Аполлон уже подумал: она просто не желает говорить. Но наконец она заговорила, и в ее голосе звучала такая безнадежность, что у бога что-то сжалось в груди.
— Моя собственная глупость... вот отчего мне так больно.
— Могу я чем-то помочь тебе?
Она посмотрела на него, и богу показалось, что ее глаза заглянули прямо ему в душу.
— Ответь мне на один вопрос Что главное в любви — тело или дух?
Аполлон улыбнулся и хотел было отшутиться, но вдруг понял, что не может этого сделать. В очередной раз богиня озадачила его своей искренностью. С последней встречи богиня весны не покидала его мысли. Он заглянул ей в глаза. Ему не по силам было облегчить ее боль, и потому он ответил честно:
— Персефона, ты задала вопрос не тому богу. Ты ведь знаешь, я весьма опытен в телесных усладах. Во мне вспыхивает желание — и я его насыщаю. Но любовь? Самое неуловимое из всех чувств? Я видел, как она ставит на колени непобедимых воинов, а какую-нибудь девицу делает сильнее, чем Геракл, но не могу сказать, что я сам когда-нибудь любил. — Он осторожно коснулся ее щеки. — Но когда я смотрю на тебя, мне хочется, чтобы все стало иначе.
Вокруг понемногу светлело. Значит, вскоре должен был наступить рассвет. Колесница Аполлона стояла неподалеку, и времени у бога солнца почти не оставалось. Аполлон видел, что, хотя он сидит рядом и пытается предложить утешение и сострадание, Персефона даже не смотрит на него. Она смотрела на вход во владения Гадеса. Аполлон опустил руку.
— Ты любишь Гадеса! — Он даже не пытался скрыть удивление.
— А почему тебе это кажется таким уж странным? Потому что я — весна, а он — смерть? Или потому, что бессмертные на самом деле не умеют любить?
— Я просто не думал, что такое возможно, — смутился Аполлон.
— Наверное, невозможно. — Вспышка огня в ее голосе угасла, Персефону снова охватила безнадежность. Она встала. — Орион!
Жеребец рванулся к ней. Не произнеся больше ни слова, богиня вскочила на спину коня и ударила пятками по его бокам. Орион помчался вперед, оставив Аполлона стоять с разинутым ртом в облаке пыли, поднятом подкованными копытами.
— Персефона и Гадес? Но разве такое возможно? — пробормотал бог света.

Гадес был в кузнице. Он раздул огонь так, что жар стал почти невыносимым, и разделся, оставшись в одной лишь повязке на бедрах. Он не собирался сейчас ковать конские подковы. Этого ему было недостаточно. Нужно было что-то другое, более масштабное. Пожалуй, он возьмется за щит, начнет его ковать из самого прочного металла. Сделает нечто такое, что укрывает тело, если уж нельзя защитить душу.
Темный бог подбрасывал в огонь уголь до тех пор, пока пламя не заревело. Потом он сунул в горн лист металла и, когда тот раскалился, выхватил его. И начал ковать, что задумал.
Гадес работал и работал, не делая перерывов. Его плечи уже ныли, а каждый удар молота отдавался болью во всем теле. Он не винил Персефону. Она была просто юной богиней. Ему следовало подумать об этом раньше. У него ведь хватало ума держаться подальше от бессмертных. И она лишь доказала еще раз, что он был прав. Его дело — просто работать из века в век. Он был дураком, когда позволил себе отклониться от своего пути.
Он ощутил ее присутствие в тот самый момент, когда она вошла в кузницу. И рассеянно подумал: он что, всегда будет чувствовать ее близость? Почему его душа так привязана к ее душе, хотя Персефона совсем его не любит? Над этим стоит поразмышлять. Позже. Когда он снова останется один, когда он сможет думать о ней, не вспыхивая сразу таким мучительным желанием. А сейчас он должен со всем этим покончить. Он должен вернуться к прежнему образу жизни, пока не подвергся очередному унижению. И пока она не нанесла ему новую неизлечимую рану.
— Мне хочется, чтобы ты знал; ты невероятно привлекателен, когда работаешь в кузнице.
Когда богиня вошла в кузницу, Гадес перестал колотить металлом по металлу, и во внезапно наступившей тишине ее голос прозвучал слишком громко. Темный бог молчал, не в силах заставить себя говорить.
— Гадес? — Она откашлялась и продолжила, не дождавшись ответа. — Мне бы хотелось сегодня увидеть еще какие-нибудь области Подземного мира. Ты поедешь со мной?
Ее голос. Он был таким юным и сладким. На мгновение решимость Гадеса пошатнулась. Потом он вспомнил, как легко она позволила Аполлону обнять себя. А когда он наконец медленно повернулся к ней, Персефона не смотрела ему в глаза. Гадес окончательно пал духом.
— Боюсь, нашим путешествиям пришел конец. Как видишь, у меня много работы, которую необходимо завершить.
У Лины все сжалось внутри. Мужчина, отвернувшийся от наковальни и заговоривший с ней, не был ее возлюбленным. Это был холодный и властный бог, которого она встретила в тот день, когда пришла в Подземный мир. Нет... Лина повнимательнее присмотрелась к нему и поняла, что ее первое впечатление было ошибочным. Этого мужчину она вообще не знала.
— Но я думала, тебе нравится рассказывать о твоих владениях, — глупо пробормотала она.
Он засмеялся, однако в его смехе не слышалось тепла, а глаза были пустыми и холодными.
— Персефона, давай прекратим...
— Но прошлой ночью... — перебила она его. — Я не понимаю!
Искреннее потрясение, отразившееся на ее лице, для Гадеса было сродни удару ножом. Ведь все это было чистым притворством! Ему хотелось закричать от боли, и с воистину божественным гневом он швырнул свой молот через всю кузницу. Упав на пол, молот высек фонтан искр. Глаза Гадеса яростно вспыхнули, голос зазвучал подобно грому:
— Молчи! Я владыка умерших, а не школьный учитель!
Лина почувствовала, что бледнеет.
— Так, значит, все это время ты просто притворялся, что...
— НЕ ГОВОРИ МНЕ О ПРИТВОРСТВЕ! — Стены кузницы задрожали от силы гнева темного бога. Но Гадес спохватился, и, прежде чем кузница рухнула, он взял себя в руки. Сквозь крепко стиснутые зубы он язвительно произнес: — Разве ты явилась сюда не для того, чтобы просто отдохнуть, Персефона? Поиграть в королеву умерших? — Он холодно, грубо рассмеялся. — Может, ты и молода, но мы оба знаем, что ты не так уж неопытна. Да, наши уроки были забавными, но ты должна понимать: время шарад закончилось, и, как я понимаю, время твоего визита тоже подошло к концу. К несчастью, я позволил нашим забавам надолго отвлечь меня от моих обязанностей. И если у меня не найдется времени, чтобы еще раз поговорить с тобой до твоего отбытия, позволь сразу пожелать тебе приятного пути до Верхнего мира, мира живых. Возможно, ты когда-нибудь еще соберешься заглянуть в Подземный мир... а может быть, и нет.
Он небрежно пожал плечами и повернулся к Лине спиной; дрожащей рукой схватив другой молот, он снова принялся ритмично колотить по металлу. Ему незачем было видеть, как она уходит, он это чувствовал. Вскоре по его лицу побежали струи пота, смешиваясь с безмолвными слезами, а он все бил и бил молотом по безответному железу, пока боль в руках не стала такой же сильной, как душевная боль.
— Я не принадлежу этому миру... — Губы Лины были почти белыми, и она говорила вслух, чтобы удостовериться — они еще в состоянии шевелиться.
Не было смысла объяснять самой себе, что Деметра была права, и то, как Гадес обращался с ней, было обычным делом для бессмертных. Но Лина ведь не была настоящей богиней, и ее простая смертная душа рыдала от горя, не в силах понять происходящего.
Лина выскользнула из кузницы, не чуя под собой ног. Ей просто хотелось уйти. Она прошла вдоль конюшен и быстро проскочила между рядами затейливо подстриженных кустов, но вместо того, чтобы пойти по дорожке, ведущей в сады Гадеса, она повернула к лесу. Наконец, несмотря на царившую в ее уме путаницу, она сообразила, что идет к тому самому лугу, где танцевали светлячки, — и сразу же повернула в другую сторону. Она не желала возвращаться к сладким воспоминаниям той ночи. Ей просто не вынести этого.
Она не замечала вокруг себя душ умерших, кроме разве что смутных отдаленных теней, которые, похоже, шептали ее имя. Ее глаза ничего не видели из-за непролитых слез, и мысли тоже почти отсутствовали. В глубине души она была благодарна теням за то, что они не приближаются к ней. Сегодня она не в состоянии быть их богиней.
А души умерших останавливались, когда Персефона проходила мимо них. С Персефоной что-то было не так. Ее лицо полностью лишилось красок. Ее глаза блестели, и она, похоже, ничего не слышала. И шла она так, как ходят призраки только что умерших, деревянным шагом. По полям Элизиума начал распространяться страх за богиню весны.
А Лина все шла и шла. С ней все будет в порядке. Она с этим справится. Время поможет одолеть боль. Эти три фразы были очень хорошо ей знакомы. Они стали ее мантрой, когда муж ушел к молодой женщине, способной родить ему детей. Эти фразы помогли ей преодолеть разбитые мечты и бессонные ночи, последовавшие за разрывом. Они поддерживали в ней силы, когда потом ей пришлось еще несколько раз испытать разочарование. И они же утешили ее, когда Лина осознала, что, похоже, ей уже не встретить настоящей любви.
С ней все будет в порядке. Она с этим справится. Время поможет одолеть боль.
Шаловливый ветерок принес пьянящий аромат нарциссов, и Лина поморщилась, увидев впереди заросли цветов. Она снова повернула, стремясь уйти подальше от прекрасных нарциссов, выбрав дорожку, что проходила между клумбами цветов попроще.
Ее рука сама собой поднялась к груди, где висел на серебряной цепочке аметистовый нарцисс. Что же на самом деле означал дар Гадеса? Это не было знаком любви; слова, произнесенные темным богом в кузнице, были слишком понятны. В памяти Лины продолжала звучать его холодная речь. Пальцы Лины поглаживали прекрасный, безупречно вырезанный цветок. Похоже, он был всего лишь платой за услуги, и никакого другого значения в нем не скрывалось. Гадес... бог, не похожий на других? Ее язвительный смех слишком напоминал рыдания. Пальцы Лины сжались, она с силой дернула тонкую цепочку, оборвав ее.
— Деметра была права. Мне следовало соображать лучше. — Лина швырнула украшение на землю и пошла дальше.
Даже не оглянувшись.
С ней все будет в порядке. Она с этим справится. Время поможет одолеть боль.
Единственным, что Лина заметила, когда ландшафт вокруг начал меняться, — здесь не росли нарциссы, которые нужно было бы обходить. И души умерших почти перестали мелькать в отдалении, что тоже принесло некоторое облегчение. Еще Лина смутно отметила, что начинает темнеть; но ведь деревья вокруг стали очень высокими и густыми. Они вполне могли затенять нежный дневной свет Подземного мира. Лина ведь прошла совсем немного... по крайней мере, ей казалось, что идет она недолго. Она не чувствовала усталости. То есть на самом деле она вообще почти ничего не чувствовала. От этой мысли Лина едва не улыбнулась. Деметре не о чем беспокоиться. Боги явно недооценивают стойкость смертных.
Наверное, ей пора поворачивать назад, во дворец. Эвридика будет ждать ее, чтобы показать рисунки. Лина может насладиться милым обществом маленькой призрачной девушки, а потом искупаться в ванне... Нет, никаких обливаний на балконе... об этом даже думать не хочется... просто долго и спокойно лежать в горячей воде. То время, что ей осталось провести в Подземном мире, она будет просто избегать Гадеса. Это не составит особого труда. Он ясно дал понять, что слишком занят и она его не интересует. Так что вместо того, чтобы бегать за этим богом, она лучше побольше времени проведет с Эвридикой, но ей нужно быть честной с девушкой и сразу объяснить, что в Подземном мире она ненадолго. И еще надо будет предупредить Эвридику, чтобы она была поосторожнее с Яписом и не спешила влюбляться него. Он, конечно, выглядит вполне достойным доверия, но...
Лина отказалась продолжать эту мысль.
Она возьмет Ориона и поедет в поля Элизиума, чтобы души умерших видели богиню весны. Но и с ними ей следует держаться поосторожнее. Они должны знать, что Персефона заглянула в Подземный мир лишь на короткое время. Она может сказать им, что богиня весны будет продолжать заботиться о них оттуда, из Верхнего мира... и она может лишь надеяться, что настоящая Персефона действительно сдержит данное Линой слово.
Составление плана будущих действий улучшило настроение Лины, и она так углубилась в собственные мысли, что совершенно не заметила, как добралась до края леса, — но тут вдруг деревья кончились. Лина, растерявшись, огляделась вокруг, пытаясь понять, что случилось с пейзажем. Вокруг себя она видела лишь заросли травы и папоротника. А впереди лежала голая земля красновато-коричневого цвета, пересохшая и потрескавшаяся. Прямо перед Линой текла река кипящего пламени, ярко выделявшаяся на фоне чернильной темноты.
Лина задохнулась. Тартар... Она забрела на окраину ада!
«Развернись. Иди обратно».
Умом Лина понимала, что надо последовать указанию внутреннего голоса. Однако онемевшее тело отказывалось повиноваться.
А потом она услышала шепот, доносившийся из черноты за огненной рекой. Голоса тянулись к ней, как нити ненависти, сплетая сеть темных воспоминаний о каждой совершенной ошибке, каждой произнесенной лжи, каждом слове или поступке, причинившем боль другим. Смертная душа Лины кипела и бурлила. Лина стонала и пошатывалась под грузом собственных дурных дел. Она упала на колени.
Маслянистая тьма текла с берега огненной реки. Она тянулась к Лине усиками ненависти.
«Ты не богиня. Ты смертная женщина — средних лет, заурядной внешности... неудачлива в личных отношениях. Ни один мужчина не любил тебя. Да и с чего бы? Ты даже не можешь родить детей. Ты потерпела неудачу как женщина и как жена. Одиночество — вот все, что ты заслужила».
Душа Лины начала медленно отделяться от тела Персефоны, и Лина почувствовала, что рассыпается, растворяется...
— Гадес, ты должен выйти!
Даймону пришлось кричать, чтобы темный бог расслышал его в непрерывном грохоте металла. Гадес выпрямился и отер с лица пот.
— Что бы там ни было, разбирайся сам.
— Это умершие. Они просят встречи с тобой.
Лицо Гадеса угрожающе потемнело.
— Пусть подадут прошение, когда я буду в тронном зале.
— Не думаю, что надо ждать приемного дня, чтобы услышать, о чем они говорят, — настаивал Япис.
— Оставь меня в покое! Сегодня меня совершенно не интересует, что они там говорят.
Япис, не обращая внимания на взрыв ярости, посмотрел в глаза Гадесу.
— Они говорят, с Персефоной что-то случилось.
Гадес рванулся из кузницы, на ходу натягивая тунику. То, что он увидел за дверью, заставило его остановиться так резко, как будто он налетел на стену. Все ярусы садов были заполнены бесчисленными душами умерших. Они стояли молча, бок о бок: девочки, юные девы, матери, пожилые женщины, древние старухи...
Одна старуха и девица, которую Гадес узнал — она танцевала с Персефоной на лугу, — отделились от толпы и подошли к темному богу. Женщины почтительно поклонились. Старуха заговорила:
— Великий бог, мы пришли к тебе из любви к богине весны. Происходит что-то странное. Богиня не в себе.
— Мы видели, как она шла через лес, — сказала девица. — Мы звали ее, окликали по имени, но она нас не слышала и не видела.
— Как будто она умерла, — кивнула старуха.
Сердце Гадеса остро кольнул страх.
— Где вы ее видели в последний раз?
— Там. — Старуха и девица повернулись и разом вскинули руки, указывая направление.
Они показывали в сторону Тартара...
Темный бог зажмурился и глубоко вздохнул, стараясь совладать с собой. Он отрешился от голосов умерших и всем существом сосредоточился на Персефоне. Он нащупал нить, что связывала их души, нить, которая сообщила ему, когда богиня вошла в кузницу, а потом вышла. Похоже было, что эта нить готова вот-вот оборваться. Гадеса наполнил ужас.
— Приведи Цербера, — быстро приказал он Япису.
Даймон кивнул и исчез.
Гадес снова повернулся к призрачным женщинам.
— Вы правильно поступили, придя ко мне.
Старуха и девица склонили головы, и этот жест повторили бесчисленные призраки за их спинами. Гадес обвел взглядом лица, окружавшие его.
— Эвридика! Принеси мне что-нибудь из одежды Персефоны. Что-то такое, что она недавно надевала.
Но вместо того чтобы мгновенно повиноваться его приказу, призрачная девушка подошла к Гадесу. Посмотрев в глаза темному богу, она осторожно коснулась его руки.
— Ты должен привести ее обратно, Гадес. — Голос Эвридики звучал едва слышно.
— Приведу, — бросил он и быстро пошел к конюшням.
Орион несся через лес, почти наступая на пятки Церберу. Трехголовый пес бесшумно мчался по следу богини. Ладони Гадеса были мокрыми от пота, он изо, всех сил сжимал поводья. Жеребца не надо было понуждать держаться как можно ближе к Церберу. А тот неумолимо приближался к темным областям Тартара.
Мысли бога путались. Должно быть, он слишком сильно ранил ее, если вынудил уйти к Тартару. Но он не хотел причинять ей боль. Его собственная боль и ревность заставили его забыть о ее юности. Персефона, скорее всего, просто не понимала, куда идет. Но даже богиня не в силах устоять перед бесконечным отчаянием, царящим в Тартаре. В растерянности и ужасе Гадес пытался вспомнить, был ли на ней аметистовый нарцисс, когда он в последний раз ее видел. Да, пожалуй, был. Панический страх темного бога слегка утих. Аметист поможет ей защититься. Это могучая драгоценность, и кулон был изготовлен специально для Персефоны... Его защитные свойства велики.
Гадес старался не думать о том, что может происходить сейчас с Персефоной. Он слишком хорошо знал все ужасы Тартара. Это было место вечного пребывания проклятых душ. Души смертных, которые уже при жизни полностью погрузились во тьму, приговаривались к отправке в те области. Гадес всегда неохотно выносил такой приговор, но он понимал необходимость отправлять туда души, что являли собой воплощенное зло.
И именно туда отправилась его любимая.
Орион вдруг резко остановился вслед за псом. Цербер что-то вынюхивал в сухой листве и наконец раскопал нечто, блеснувшее серебром в тусклом свете. Гадес спешился и поднял вещицу. Это была аметистовая подвеска Персефоны. У богини не было с собой талисмана, способного ее защитить.
— Быстрее, Цербер! — приказал темный бог.
Пес удвоил усилия, и Орион помчался за ним, не отставая. Они миновали наконец густой лес. Цербер остановился на берегу огненной реки Флегетон. Пес жалобно заскулил, и все три его головы уткнулись носами в нечто такое, что Гадес принял за труп животного. Но тут Орион пронзительно заржал и рванулся вниз по склону к Церберу. Когда жеребец остановился, Гадес понял, что видит перед собой.
— Нет!
Он стремительно соскочил на землю и оттолкнул в сторону тяжелого пса. Персефона лежала на сухой потрескавшейся земле. Она обхватила руками колени, сжавшись в неподвижный комочек. Глаза богини были открыты, зрачки сильно расширились — невидящий взгляд Персефоны устремился во тьму по ту сторону огненной реки.
Гадес проследил за ее взглядом. Тьма Тартара выползала на берег Флегетона. Щупальца тьмы уже почти добрались до Персефоны, обрисовав чернильное кольцо на земле вокруг нее.
Темный бог разъярился. Быстро наклонившись, он узлом завязал порванную цепочку на шее неподвижной богини. Аметистовый нарцисс засветился. Потом Гадес вскинул руки — и воздух вокруг него завертелся. Голосом, полным гнева и любви, он приказал ползучей тьме:
— Прочь! Ты не вправе касаться богини!
Черные щупальца дрогнули, но не отступили от Персефоны.
— Я Гадес, владыка умерших, и я приказываю вам! Не смейте касаться ее! — проревел бог, бросая всю свою грозную силу на злобные пальцы тьмы.
Тьма отступила и с шипением уползла, как вор, скрывающийся в ночи.
Гадес упал на колени возле Персефоны. Схватив ее за плечи, он повернул бессильное тело и заглянул в лицо богини.
— Персефона!
Она не ответила. Ее немигающий взгляд все так же устремлялся в темноту за огненной рекой. Лицо Персефоны заливала смертельная бледность, кожа была холодной. Дышала она судорожно, как будто ей трудно было втягивать в себя воздух.
— Все прошло! Тьма не дотянется до тебя. Посмотри на меня, Персефона!
Но она не осознавала его присутствия.
— Персефона! Услышь меня! — Он встряхнул ее так, что голова богини дернулась, и Цербер жалобно заскулил.
Наконец губы богини шевельнулись.
— Ну же! Скажи что-нибудь! — закричал Гадес.
— Слишком много ошибок. Я не могу... — Голос богини сорвался, она не договорила.
— Чего ты не можешь? — настойчиво спросил Гадес, еще раз встряхивая ее.
— Не могу найти свой путь. Мое тело не здесь. Я исчезла.
Пустота в ее голосе испугала Гадеса. Лицо Персефоны было неживым. Глаза остекленели. Та Персефона, которую он знал, исчезла. С ним из ее тела как будто говорило эхо ее души.
И вдруг все перестало иметь значение, кроме одного: вернуть ее. Гадесу стало безразлично, думает ли богиня о нем лишь как о части задания, полученного от матери. Наплевать, был ли Аполлон ее любовником. Неважно, что она собиралась его покинуть. Ему нужно было только одно: чтобы Персефона снова стала собой.
Он обхватил ладонями ее холодное лицо.
— Твой путь здесь. Ты должна вернуться к тем, кто любит тебя.
Персефона моргнула.
— Вернись к нам, любимая. Вернись ко мне.
Она глубоко вздохнула, и Гадес увидел, как ее рука поднялась к груди и сжала светящийся аметистовый цветок. Потом богиня моргнула еще раз и попыталась сосредоточиться на лице темного бога.
— Гадес? — хрипло спросила она.
Словно опьянев от облегчения, он подхватил ее на руки.
— Да, любимая. Это Гадес, глупый, надменный бог, который любит тебя.
— Унеси меня отсюда, — всхлипнула Персефона и прижалась лицом к его плечу.

Глава двадцать четвертая

Призрачные женщины молча наблюдали, как владыка умерших нес их богиню во дворец. Хотя лицо бога было мрачным, Персефона крепко обнимала его за широкие плечи, уткнувшись носом в шею. По толпе духов пробежал облегченный шепоток. Персефона придет в себя. Любовь темного бога поможет ей. Голоса умерших шелестели, как ветер в ветвях ивы, когда призраки постепенно расходились, покидая дворцовые сады.
— Эвридика! — взревел Гадес, входя во дворец. Бледная девушка мгновенно возникла перед ним вместе с Яписом. — Приготовь ванну для богини. Погорячее.
— Да, господин, — кивнула Эвридика и тут же исчезла.
Япис пошел рядом с темным богом.
— Что я могу сделать?
— Отправляйся к Бахусу. Скажи ему, мне нужно самое сильнодействующее вино. Такое, которое может успокоить душу богини.
— Сделаю, господин. — Но прежде чем отправиться выполнять приказ, Япис коснулся лба Персефоны. — Поправляйся, богиня, — прошептал он и испарился.
Гадес быстро донес Персефону до ее покоев. Душистый пар уже наполнял ванную комнату, и Гадес вошел во влажный туман, где хлопотала Эвридика, доставая с полок пушистые полотенца и выбирая мягкие губки.
Рядом с зеркальной стеной ванной комнаты стояло просторное кресло. Гадес с неохотой опустил в него Персефону. Ее руки безжизненно соскользнули с его плеч. Богиня сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Гадес опустился перед ней на колени.
— Персефона, ты уже дома, — сказал он.
По телу богини пробежала легкая дрожь.
— Любимая, ты меня слышишь?
Персефона открыла глаза и посмотрела на него.
— Я тебя слышу, — произнесла она.
— Ты знаешь, где находишься?
— Я в твоем дворце.
— Верно. — Он ободряюще улыбнулся, стараясь не замечать неживого тона ее голоса.
В комнате возник Япис. В одной руке он держал хрустальную бутыль с вином рубинового цвета, в другой — хрустальный же бокал. Даймон наполнил бокал, и по ванной комнате поплыл опьяняющий аромат. Это была смесь запахов спелого винограда, медовых трав, зрелой пшеницы и летней ночи в полнолуние.
Япис подал бокал Персефоне.
— Выпей, богиня. Оно тебя оживит.
Персефона попыталась взять бокал, но ее рука так сильно дрожала, что бокал едва не упал. Гадес положил пальцы на руку богини, помогая донести вино до губ. Персефона сделала большой глоток. Магия вина бессмертных подействовала почти мгновенно, согревая ее. Вскоре дрожь в руках богини утихла настолько, что она смогла удержать бокал без помощи Гадеса.
— А теперь уходите, — приказала Эвридика, беря дело в свои руки. — Богине нужно искупаться.
Гадес встал, но не спешил покинуть ванную комнату.
— Мой господин, я позову тебя, как только будет можно, — пообещала Эвридика.
Но Гадес все еще колебался.
— Персефона, я буду неподалеку.
Богиня посмотрела на него.
— Не стрит тревожиться. Я уже вернулась, — сказала она.
И хотя ее голос звучал все так же невыразительно, Гадес кивнул, и они с Яписом вышли из ванной.
Гадес шагал взад-вперед по коридору перед покоями богини. Сколько времени нужно, чтобы искупаться? Эта девушка вообще когда-нибудь позовет его? Ему хотелось ворваться в спальню богини и приказать Эвридике убираться подальше. А потом он заставит Персефону выслушать его. Она должна услышать его извинения. Он глупый, неопытный в любви, ревнивый бог. Гадес вздохнул. Она ведь его знает. Нетрудно будет объяснить ей, почему он совершил такую ужасную ошибку.
Дверь спальни открылась, в коридор вышла Эвридика. И осторожно закрыла дверь за собой.
— Как она? — спросил Гадес.
Эвридика пристально посмотрела в лицо темного бога, прежде чем ответить. Когда же она заговорила, ее голос звучал так, словно девушка постарела сразу на много лет:
— Она в печали, господин.
Гадес провел рукой по волосам.
— Это я виноват.
— Да, ты, — просто ответила Эвридика.
Гадес напряженно кивнул и повернулся к двери. Бледная рука Эвридики остановила его.
— Будь терпелив. Обращайся с ней поосторожнее. Женщине трудно полюбить снова после того, как ей причинили боль.
Рядом с Эвридикой возник Япис. Он обнял призрачную девушку за плечи, и она прижалась к даймону.
— Да, женщине трудно полюбить после того, как ее обидели, но это возможно, господин, — сказал даймон своему богу.
Даймон и Эвридика медленно пошли по коридору, и Гадес проводил их взглядом. Они отлично подходили друг другу. Он глубоко вздохнул и вошел в покои Персефоны.
Богиня, одетая в легкий шелковый халат бледно-желтого цвета, свернулась на кушетке перед огромными окнами. Бархатные занавеси были отодвинуты, и Персефона как будто рассматривала укрытые ночной тьмой сады, понемножку отпивая из бокала вино Бахуса.
— Твои сады воистину прекрасны, — сказала она, не глядя на Гадеса.
Он пересек комнату и остановился рядом с кушеткой.
— Спасибо. Я рад... — Он умолк.
Ему совсем не хотелось начинать пустую беседу. Эвридика предупредила его, что следует быть терпеливым и осторожным, и он намеревался последовать ее совету. Но он должен был излить то, что лежало у него на сердце. Он сел на кушетку рядом с богиней.
— Пожалуйста, прости меня. Я дурак, — сказал он.
Персефона повернулась к нему.
— Я узнал, что ты собираешься меня покинуть, и захотел первым порвать с тобой. Я думал, это спасет меня от боли. Я думал, я смогу вернуться к прежнему, к той жизни, которую вел до того, как полюбил тебя. Я ошибался. Это было эгоистично. Я не подумал о твоих чувствах. Я думал только о себе, как настоящее древнее одинокое чудовище.
Лина вскинула руку, заставляя его замолчать.
— Ни слова больше! Ты бог. Ты просто вел себя, как положено богу.
Гадес сжал ее пальцы.
— Нет! Я не такой, как другие. Все, что я сказал тебе тогда, в кузнице, было ложью. Я был разгневан. Мне было больно. Мне было трудно понять, как ты можешь быть со мной и в то же время с Аполлоном. Я... — Он запнулся. — Я не привык менять возлюбленных, как это принято у бессмертных.
— Гадес, Аполлон никогда не был моим любовником.
Темный бог всмотрелся в ее лицо.
— Я видел, как он тебя обнял.
Лина удивленно моргнула.
— Ты был там?
— Я пошел за тобой. Я слышал, как Деметра напоминала тебе, что любовь бессмертных коротка, а потом видел, как Аполлон тебя обнял.
— Если бы ты задержался, ты увидел бы и то, что было дальше. Мне не нужен Аполлон, Гадес. И если бы слова Деметры не расстроили меня так сильно, я бы никогда не позволила ему прикоснуться ко мне.
Гадес провел ладонью по лбу.
— Так ты не испытываешь влечения к Аполлону?
— Нет.
Гадес склонил голову.
— Тогда боль, которую я причинил тебе, вообще не имела причины. Я не знаю, сможешь ли ты меня простить, но прошу, поверь, когда я говорю, что люблю тебя, я говорю правду, Персефона.
Она отвернулась.
— Ты не меня любишь, Гадес. Ты любишь ту, которую принимаешь за меня. Меня ты вообще не знаешь.
— Как ты можешь говорить такое?
— Ты любишь богиню, а не женщину, что обитает в ее теле.
— Ты ошибаешься, Персефона, но позволь сказать тебе, что именно я люблю, а уж потом решай. Меня очаровывает твой интерес ко всему вокруг. Я радуюсь, что ты видишь мои владения совершенно новым, восторженным взглядом. Я люблю твое чувство юмора. Я люблю твои честность и доброту. Я схожу с ума от твоей свободной страсти. Мне нравится, как ты очаровываешь животных. Я люблю твою преданность. И особенно я люблю твое упрямство, потому что именно благодаря твоему упрямству один древний бог выбрался из ловушки вечного отрицания и одиночества. — По щекам Персефоны медленно потекли слезы, и Гадес осторожно смахнул их. — А теперь скажи, что я люблю — богиню или ее душу?
— Но ты не знаешь... ты просто не можешь знать, — убитым тоном произнесла она.
— Я знаю, что ощущаю твое присутствие еще до того, как тебя увижу. Что-то происходит во мне, и это не имеет отношения к физическим желаниям. Впервые за целую вечность я понял, почему души-половинки не могут быть разлучены даже смертью. Это потому, что их сердца бьются как одно. Пока я ждал вон там, за дверью, я ощущал, как тебе больно. Позволь мне исцелить тебя, Персефона... и, помогая твоему сердцу, я спасу самого себя.
— Возможно ли такое — что ты действительно любить именно мою душу? — прошептала Лина.
Гадес улыбнулся, чувствуя, как понемногу начинает рассеиваться охвативший его страх.
— Смерть полностью покорена весной. А уж если возможно такое, то возможно вообще все, любимая.
Богиня склонилась к нему, и их губы встретились. Гадес хотел поцеловать ее легко, осторожно, однако Персефона раскрылась ему навстречу, прижалась крепко, требуя большего. Гадеса мгновенно охватило желание, он выдохнул ее имя, когда едва одетое тело богини коснулось его груди.
— Люби меня, — прошептала она. — Я хочу ощущать тебя внутри...
Гадес подхватил ее на руки и понес к постели; но когда он начал снимать с нее одежду, богиня остановила его.
— Позволь мне, — сказала она.
Богиня села на край постели, а Гадес встал перед ней, с трудом удерживая руки от действий, пока Персефона раздевала его. Он был одет в тунику и короткий, не слишком пышный плащ, и богиня медленно, неторопливо снимала с него все это. Ее руки двигались по его груди; кожа Гадеса мгновенно загоралась и влажнела от ее прикосновений. Потом она наклонилась к его животу и скользнула по нему губами. Темный бог судорожно втянул воздух, когда язык богини прошелся по его коже. А ей все было мало. Она чувствовала себя так, словно восстала из мертвых, и ей нужно было ощутить его страсть, его любовь, его тело — все то, что их связывало. Богиня распустила набедренную повязку темного бога и бросила ее на пол. Потом прохладными руками погладила его твердую плоть, медленно целуя все ниже и ниже. Когда же она поглотила его, тело Гадеса сотрясла судорога.
— Твои губы — как шелковая ловушка, поймавшая меня, — простонал он.
И ему показалось, что ноги вот-вот подогнутся.
Она отодвинулась и посмотрела ему в глаза.
— Хочешь из нее вырваться?
Гадес поднял ее и крепко прижал к себе.
— Никогда! — выдохнул он в ее волосы. — Никогда, любимая!
Она потянула его к постели. Пока она ласкала его, Гадес исследовал ее тело. Халат был настолько тонким, что Персефону словно окутывал туман. Он нащупал ее соски, дразня их сквозь легчайшую ткань. Он помнил, что это доставляет ей удовольствие, и ему не нужно было теперь, чтобы она сама направляла его руки. А она отвечала на его ласку так, словно они были возлюбленными уже многие века.
Внезапно она села на край кровати и рывком сбросила с себя халат. Но когда Гадес двинулся к ней, чтобы снова обнять, богиня остановила его.
— В чем дело, любимая?
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.
— Все, что угодно, — решительно ответил он.
— Я хочу, чтобы ты любил меня с закрытыми глазами. Как будто ты не можешь видеть моего тела. — Она пристально посмотрела на него, словно искала в глазах бога какой-то ответ. — Можешь ты меня любить, не видя?
Он улыбнулся и закрыл глаза. И раскрыл ей объятия.
Погрузившись в ее запах и прикосновения, Гадес теперь существовал в особом мире. Не видя Персефону, он смог больше внимания уделить негромким звукам, которые сопровождали движения ее тела. Когда дыхание богини участилось и с ее губ сорвалось его имя, ему и не нужно было видеть ее разгоряченное лицо, чтобы понимать: он доставляет ей наслаждение. Он всей душой ощущал, что именно ей нужно, и отвечал все новыми и новыми ласками. А потом он наполнил ее тело, и они раскачивались вместе в древнем ритме, не нуждавшемся в зрении или словах... остались одни только чувства.
Потом она уютно прильнула к нему, положив голову на его плечо. Гадес не знал этого, но он помог ей принять окончательное решение, и теперь Лина была спокойна Что бы ни случилось, она это переживет. Все равно ничего не может быть хуже, чем ужасающая черная пустота Тартара. С помощью Гадеса она смогла освободиться от беспредельного кошмара, а теперь она должна освободиться от той лжи, что еще оставалась в ее жизни. Лина не собиралась больше скрывать правду от темного бога. Черт с ним, с гневом Деметры, она все ему расскажет. Гадес заслуживал того, чтобы все знать. Он действительно любил ее душу.
— Гадес, я должна кое-что тебе сказать. Темный бог улыбнулся.
— Мне можно открыть глаза? Лина негромко рассмеялась.
— Да, можно.
Она села в постели, чтобы видеть его лицо, и завернулась в шелковую простыню. Гадес сгреб в кучу подушки и устроился поудобнее, прислонившись к изголовью кровати. И вопросительно поднял брови.
— Я совсем не собиралась идти к Тартару. Это вышло случайно. Я была слишком расстроена, а когда заметила, где очутилась, было уже слишком поздно.
Гадес нахмурился. От одной только мысли, как близка была богиня к тому, чтобы потерять свою душу, у него все сжималось внутри.
— Я знаю, любимая. Тебе незачем это объяснять. Тут один лишь я виноват. Если бы я не обидел тебя...
— Тсс! — Лина наклонилась и прижала палец к его губам. — Дай мне закончить.
Темный бог немного смутился, но замолчал.
— Да, Тартар ужасен... — Лина содрогнулась, — Он звал меня. Он все обо мне знал... все самое плохое, что я сделала в своей жизни, о чем даже просто думала. Все мои ошибки. Он заставил меня потерять самое себя, Я чувствовала, как он захватывает мою душу, И ничего не могла с этим поделать. — Лина взяла Гадеса за руку, переплетя пальцы. — А потом я услышала твой голос. Ты звал меня обратно. Меня, Гадес... настоящую меня, ту душу, что скрыта в этом теле.
— Я должен был вернуть тебя. Я тебя люблю, — сказал он.
— И я тоже тебя люблю. Но ты должен знать и еще кое-что. Я не та, за кого ты меня принимаешь. Я не...
— Довольно, Персефона! — перебил ее гневный голос Деметры. — Твое время вышло! Ты должна вернуться!
Ошеломленный Гадес вскочил на ноги. Не обращая внимания на наготу, он встал перед богиней, внезапно возникшей прямо в спальне его возлюбленной.
— Что означает твое вторжение, Деметра? — резко спросил он. — Это не твои владения. Ты не имеешь права находиться здесь!
— Ты развлекаешься с моей дочерью, владыка Подземного мира, и я явилась, чтобы потребовать ее обратно. Я ее мать. Других прав мне не нужно.
— Ты не моя мать. — Лина произнесла эти слова медленно и отчетливо, чтобы никто не сомневался в том, что именно она сказала.
Она стояла рядом с Гадесом, прижимая к груди простыню.
Деметра вздохнула.
— Давай не будем играть в эти детские игры, дочь. Твое приключение окончено. Пора возвращаться в свой собственный мир.
— Я знаю, что не могу остаться, но я не уйду, не рассказав ему всю правду. Он этого заслуживает. Он любит меня.
— Ты просто юная дурочка, — сказала Деметра.
— Как тебе хорошо известно, я вовсе не молода. И запомни раз и навсегда, я не дурочка. — Она повернулась к Гадесу и заглянула ему в глаза. — Я не настоящая Персефона. Меня зовут Каролина Франческа Санторо, но большинство людей зовут меня просто Линой. Я обычная смертная женщина сорока трех лет от роду, и у меня есть пекарня в городке Талса в Оклахоме. Деметра поменяла местами души — мою и ее дочери. — Лина посмотрела на Деметру, и ее губы изогнулись в саркастической улыбке, прежде чем она снова повернулась к темному богу. — Она сказала, что поможет мне решить финансовые проблемы, которые у меня возникли, а взамен я должна буду выполнить для нее кое-какую работу в Подземном мире.
Темный бог изменился в лице.
— Помнишь, ты подслушал, как она говорила о любви бессмертных? Она ничего мне не напоминала, как ты подумал, она объясняла мне это, потому что я — смертная. Для меня все это внове.
— Так ты не богиня весны?
— Нет. Я уж точно не богиня весны, — ответила Лина.
Ей стало так легко от того, что она наконец-то говорила правду, что она даже не заметила, как окаменело лицо Гадеса.
— Значит, все это было ложью, — медленно произнес он.
— Я хотела все тебе объяснить, но я дала слово Деметре, что буду хранить в тайне мою истинную сущность. — Лина хотела коснуться его руки, но Гадес отшатнулся от нее.
— И все то, что ты мне говорила... то, что мы делали вместе... Все это было притворством?
— Нет! — Лине стало плохо, когда она увидела, что Гадес уходит в себя, замыкается. Она потянулась к нему, но он снова сделал шаг назад. — Я действительно думала то, что говорила, и мои поступки были искренними. Просто вот это тело не мое, оно — ложь. Все остальное правда, Я люблю тебя, действительно люблю.
— Разве любовь может строиться на лжи? — холодно спросил Гадес.
— Прошу, не надо! — умоляюще произнесла Лина, пытаясь достучаться до человека, скрывавшегося в теле бога. — Не расставайся со мной вот так. Да, мы не можем быть вместе. Я должна вернуться в свой мир, но пусть не будет между нами того, что причинит боль, когда мы расстанемся.
— Нечего молить его о любви, как будто ты рядовая смертная, Каролина, — перебила ее Деметра. — В тебе достаточно божественной сути, чтобы проявить больше гордости.
Лина резко развернулась к Деметре.
— Это все ты затеяла! Он любит меня; ему просто кажется сейчас, что его предали, потому что ты настаиваешь, чтобы ложь продолжалась. Я его не виню... как еще он мог бы сейчас себя чувствовать?
Деметра вскинула безупречные брови.
— Ты веришь, что он тебя любит, Каролина Франческа Санторо? Что ж, давай проверим эту твою веру в бессмертную любовь.
Быстро взмахнув рукой, Деметра осыпала Лину дождем золотых искр. Лина задрожала всем телом, у нее вдруг ужасно закружилась голова. Она закрыла глаза, борясь с тошнотой. А потом ее охватило странное чувство... как будто она только что натянула любимую пару самых удобных джинсов. И, еще не открыв глаз, Лина уже знала, что увидит.
Высокое зеркало, стоявшее в другом конце комнаты, — зеркало, в которое она смотрелась утром, — отразило совсем другой облик. Лина увидела свое настоящее тело. Сияющая юность богини исчезла. Лина стала полнее, старше... и уж конечно, не такой красивой.
— Так ты действительно смертная! — сдавленным голосом пробормотал темный бог.
Лина отвела взгляд от зеркала и посмотрела на Гадеса. Он во все глаза таращился на нее, и на его лице отражались потрясение и недоверие.
— Да, я смертная, — кивнула она. Расправив плечи, она уронила на пол простыню, чтобы Гадес мог увидеть ее с головы до ног. — И еще я та самая женщина, которая любит тебя.
Гадес отвернулся, не желая смотреть на нее.
— Как же ты могла лгать мне все это время?
— А что хорошего в такой правде? — негодующе вмешалась Деметра. — Ты бы сразу отвернулся от нее, как отворачиваешься сейчас. — В ее тоне зазвучал сарказм. — Но ты, по крайней мере, обладал телом богини, владыка умерших. Ирония в том, что ты должен благодарить за это простую смертную. Ни одна настоящая богиня не захотела бы иметь дело с тобой.
Гадес стиснул зубы. И пока Деметра говорила, он бледнел все сильнее и сильнее. Когда он наконец посмотрел на Лину, в темной глубине его глаз она увидела только гнев и неприязнь.
— Покинь мои владения, — приказал он, и от его тона волосы на голове Лины шевельнулись.
— Идем, Каролина. Здесь тебе больше нечего делать. — Деметра подошла к Лине и набросила на нее плащ.
И в то же мгновение дворец Гадеса растаял вокруг них.

Глава двадцать пятая

Колокольчики над входной дверью «Хлеба богини» весело зазвенели, впуская очередную компанию посетителей вместе с волной холодного воздуха.
— Брр! — Антон драматически содрогнулся. — Ох, вот беда! Действительно зима приближается! Для моей нежной кожи это серьезное испытание.
— Метеорологи предсказывают необычайно снежную зиму. Тебе надо запастись защитными кремами для кожи и обувью получше, — сказала Долорес, показывая на ноги Антона.
— А эти ботинки чем плохи? — удивился Антон, так и эдак поворачивая ногу, чтобы вся кондитерская могла восхититься его блестящими, остроносыми полусапожками на рыбьем меху, отличной подделкой под ковбойские сапоги на полуторадюймовых каблуках. — Лина, — закричал он через весь зал, — ты тоже думаешь, что мне нужны новые туфли?
Лина выглянула из-за кофейного автомата. Ей хотелось сказать, что плевать она хотела и на его обувь, и на погоду, и... но выжидательный взгляд Антона напомнил ей, что необходимо притворяться. Она обязана теперь постоянно притворяться, как бы ни чувствовала себя на самом деле.
— Милый, я думаю, твои сапоги просто великолепны. Но не забывай, твоя страховка относится только к тому, что происходит в помещении, а если ты упадешь на улице — это уже твое личное дело.
По кондитерской пробежал смешок. Посетители усмехались, делая заказы. Всем было хорошо. Дело процветало. Все две недели, что прошли после возвращения Лины, она не уставала изумляться тому, что сделала Персефона за шесть месяцев. Богиня весны сотворила истинное волшебство. Ее рекламная кампания была чудесной. Новые посетители являлись в кондитерскую днем и вечером, и большинство из них говорили, что до них дошел слух о совершенно невероятном новом сливочном сыре «Амброзия», который готовили только в «Хлебе богини», и нигде больше. Творение Персефоны стало настоящим хитом. И это было не единственным новшеством богини. Вместо того чтобы заняться приготовлением обедов, как предполагала Лина, Персефона повела пекарню по совершенно новому пути через Интернет. Она стала готовить разнообразные упаковки их фирменного хлеба «Губана», добавлять к нему маленькие баночки сыра «Амброзия» — и рассылала их по всем Соединенным Штатам. По ошеломляюще высокой цене. И этот новый бизнес процветал! Персефона даже наняла нового работника на полный день, и этот человек только тем и занимался, что выполнял полученные через Интернет заказы.
Это изумило Лину. Кто бы мог подумать, что богиня из древнего мира увидит и оценит такие возможности современного мира, как торговля через Сеть! Задолженность по налогам давно была выплачена, и эти деньги вернулись в тройном размере. Как и обещала Деметра. Все шло отлично.
Но Лина была так несчастна, что ей хотелось умереть.
Нет, она не должна думать о смерти, или о призраках, или о владыке душ умерших...
Колокольчики над дверью снова залились веселым звоном.
— Привет, красавчик, — поздоровался Антон.
— Привет, Антон. Отличные ботинки! — произнес в ответ низкий мужской голос.
Антон радостно хихикнул.
Лина стиснула зубы и приготовилась пообщаться с новым гостем, радуясь, что между ними кофейный автомат. По крайней мере, посетитель не попытается чмокнуть ее в щеку.
— Добрый вечер, Лина.
— Привет, Скотт.
Лина вздохнула и посмотрела наконец на великолепного юношу. Он был высок и мускулист. Его светлые волосы были аккуратно подстрижены, глубоко сидящие синие глаза смотрели на нее с откровенным восхищением. Молодой человек был одет в отлично сшитый деловой костюм, дополненный широким красным галстуком. Костюм не скрывал прекрасного телосложения. Наоборот, вертикальные линии итальянского кроя подчеркивали его. Не в первый раз Лина подумала, что этот парень мог бы быть юным Аполлоном — если бы бог света вздумал явиться в Талсу в облике предприимчивого адвоката.
Нетрудно понять, чем он привлек Персефону. Это как раз Лину не удивляло. Но чего она понять не могла, так это того, почему он был сражен ею.
— У меня все еще есть те билеты в первый ряд на «Аиду». Я подумал, зайду-ка проверю, может, ты передумала. Мне не хочется идти без тебя, — сказал Скотт.
— Спасибо, но я действительно не могу.
— Но почему, Лина? Я не понимаю. Всего две недели назад...
— Не здесь. Не сейчас! — перебила его Лина, ужаснувшись, что в кондитерской мигом наступила тишина и все посетители уставились на нее и юриста, наблюдая за маленькой сценой и делая вид, что ничего не происходит.
— Но тогда где и когда, Лина? Ты уже две недели избегаешь меня. Я заслуживаю хотя бы объяснения.
Понимание того, что он прав, не сделало Лину менее несчастной, но и не заставило ее изменить решение. Скотт был красив и невероятно сексуален. К тому же он казался вполне честным и милым человеком. Но Лина не испытывала к нему никаких чувств. Ей стало бы куда легче, если бы она смогла заинтересоваться юношей. Отдаться слепому увлечению — да, неплохая мысль. И Лина даже попыталась однажды пойти на свидание со Скоттом. Но когда он прикоснулся к ней, Лина ощутила лишь тупую боль внутри. Скотт не мог заставить ее забыть.
— Идем! — бросила она.
И, выйдя из-за стойки, схватила его за руку и потащила к двери.
Когда они выходили из кондитерской, Лина услышала, как Антон мрачно вздохнул и пробормотал:
— Что за пустая трата времени...
Вечер был прохладным, и Лине давно пора было занести маленькие столики и стулья, стоявшие снаружи, но поскольку сейчас она искала возможность воздвигнуть между собой и Скоттом какое-нибудь препятствие, она только порадовалась, что все еще этого не сделала. Она присела за столик, и Скотт, взяв стул, уселся напротив. Прежде чем Лина успела что-либо сказать, он передвинул свой стул, и они оказались рядом. Видя, что Лина дрожит, он снял пиджак и набросил ей на плечи. Пиджак был теплым, от него исходил легкий запах дорогого лосьона после бритья и молодого мужского тела. Скотт хотел взять ее за руку, но Лина крепко прижала ладони к коленям.
— Скотт, — начала она, искренне надеясь, что зрелище прекрасной мускулистой груди, обтянутой тонкой дорогой рубашкой, вызовет в ней не только эстетическое наслаждение. — Я уже говорила тебе. Между нами все кончено. Я хочу, чтобы ты отнесся к этому с уважением и оставил меня в покое.
Адвокат покачал головой.
— Я не могу. К тому нет никаких причин. Всего две недели назад все было прекрасно. И вдруг однажды утром я просыпаюсь, и — упс! Все кончено! И никаких объяснений! И это после почти шести месяцев! Ты вдруг прогоняешь меня и даже не хочешь объяснить, чем я провинился!
— Это потому, что ты ни в чем не виноват. Merda! Я ведь уже говорила тебе — дело во мне, только во мне. — Он просто безупречен, мысленно добавила Лина. Молод, хорош собой, успешен, внимателен... Ему нужно найти хорошую молодую женщину, купить дом в пригороде и завести кучу детей и собаку.
— Повтори еще раз. Я не понимаю, почему ты вдруг так резко изменилась. В чем дело?
— Ты для меня слишком молод, Скотт, — серьезно сказала Лина.
— Ой, вот только не надо говорить эту ерунду! Мне двадцать пять, а не пятнадцать. Я не так уж и молод.
— Ну, давай скажем так: это не ты слишком молод. Скажем так: это я слишком стара.
— Ты не старая, — пылко возразил юрист, наклоняясь и отрывая руку Лины от коленей, чтобы сжать в ладонях. — Мне наплевать, что тебе сорок три. Ты прекрасна и сексуальна, но дело не только в этом. У тебя юное сердце. Ты просто зажигаешь меня, Лина. Когда мы были вместе, я чувствовал себя богом!
Лина грустно улыбнулась.
— Ну, больше этого не будет. Я уже не такая. — Она встала, выдернула руку из его рук. Потом сбросила с плеч пиджак и вернула его адвокату. — Я не могу дать тебе то, в чем ты нуждаешься. Во мне больше нет этого. Пожалуйста, оставь меня в покое.
Скотт покачал головой.
— Я не могу. Я люблю тебя.
— Ладно, тогда я скажу тебе правду, Скотт. Я полюбила другого.
Адвокат резко выпрямился.
— Другого?
— Да. Я не думала, что это случится, но так уж вышло. Мне очень жаль. Я не хотела огорчать тебя.
Красивое лицо Скотта вспыхнуло, и Лина видела, как он старается воздвигнуть между ними барьер оскорбленной гордости. Юноша встал. Он стиснул зубы, но в его глазах Лина видела печаль.
— Я не знал, что у тебя есть кто-то еще, но мне следовало бы догадаться. Ты слишком хороша, чтобы быть одной. Прости, что потревожил тебя. Прощай, Лина.
— Прощай, Скотт, — сказала она вслед адвокату, зашагавшему прочь от ее кондитерской.
Лина, чувствуя себя дряхлой старухой, вернулась внутрь.
Антон, Долорес и все посетители кондитерской выжидающе смотрели на дверь, но когда поняли, что Лина вернулась одна, быстро отвели взгляды.
— Думаю, я сегодня уйду пораньше, — сказала Лина.
— О, без проблем, хозяйка. — Антон улыбнулся ей и ласково похлопал по руке.
— Да, мы сами все закроем, — сказала Долорес. — Тебе действительно надо немножко отдохнуть. Мы здорово поработали в последнее время.
Антон кивнул.
— Почему бы тебе не поспать завтра как следует, а потом пойти на массаж и в салон красоты? Знаешь, в тот самый, который ты обнаружила несколько месяцев назад. Помнишь, ты говорила, что они умеют обращаться с тобой как с богиней?
— Хочешь, я им позвоню и договорюсь? — предложила Долорес.
— Нет, спасибо, я сама, — ответила Лина, забирая сумочку и легкое пальто. — Но вы правы. Думаю, мне нужно завтра отоспаться. — Она попыталась улыбнуться, но губы отказались подчиняться ей.
— Ах да, вот еще что. У нас почти закончился сыр «Амброзия». Приготовишь новую партию? Или... или можешь сообщить нам свой тайный рецепт, — сказала Долорес» с намеком глядя на хозяйку.
— Да, мы ведь уже обещали не продавать его ни террористам, ни другим кондитерским, даже если из нас попытаются вытряхнуть душу, — театрально содрогнулся Антон.
Лина призвала на помощь все свое чувство юмора.
— У девушек должны же быть свои секреты, так? — Она подмигнула Антону и повесила сумку на плечо. — Увидимся завтра днем, и я принесу новую порцию «Амброзии».
Она постаралась как можно беспечнее развернуться и выйти наружу.
Служащие проводили ее взглядами. Как только Лина исчезла из вида, они зашли за стойку и сдвинули головы, чтобы переговорить шепотом.
— Что-то с ней не так, — сказала Долорес.
— Да уж, точно... Она порвала с молодым красавчиком, — согласился Антон.
— Дело не только в этом, — вздохнула Долорес. — Ей нравился Скотт, но я никогда и не думала, что он для нее больше чем просто развлечение. Разрыв с ним не мог заставить ее так переживать.
Антон, немного подумав, кивнул.
— Ты права. Тут что-то еще. Она опять не в себе. Помнишь, как странно она вела себя весной?
— Конечно, я помню, но тогда она тревожилась из-за того, что могла потерять свою пекарню.
— Ну, «Хлеб богини» она спасла, и это привело ее в чувство. Она изменила имидж, купила новую одежду, начала кататься на роликах. Могу поспорить, она сбросила не меньше десяти фунтов.
Долорес согласилась:
— Да, она даже прическу поменяла.
— И еще она стала ходить на свидания с молодыми людьми. Восхитительными молодыми людьми! — продолжил Антон.
— Ну, это все уже давно началось. А вот прямо сейчас что с ней происходит?
Антон пожал плечами.
— Может быть, это запоздалая реакция на стресс? А может быть, это связано с ее возрастом, в такие годы нередко случается нечто вроде раздвоения личности.
Долорес вытаращила глаза.
— Знаешь что? Тебе надо поменьше смотреть передачи о здоровье на канале «Дискавери». А что ты скажешь на это: она слишком много работала и теперь ей нужен хороший отдых?
— Ох, ну тебя! Вечно ты все испортишь!
— Давай-ка лучше присматривать за ней повнимательнее и снимем с ее плеч хотя бы часть забот. Хорошо?
— Хорошо.

Глава двадцать шестая

— Да, да, да! Я знаю... И я тоже тебя люблю! — Лина пыталась войти в дверь, отталкивая с дороги радостную слюнявую бульдожиху, — Эдит-Анна, ну что за манеры? Дай мне хотя бы снять пальто и положить на место сумку!
Собака отступила на полшага, продолжая повизгивать и вертеть задом. Пожиратель Колбас спрыгнул с кушетки и терся о ее ноги, негодующе мяукая и требуя своей доли внимания.
— Чокнутые звери, — пробормотала Лина, вешая пальто в шкаф. — Ладно, идите сюда.
Она села прямо на пол посреди прихожей и позволила Эдит забраться на колени, а сама почесывала Пожирателя под подбородком. Бульдожиха радостно облизывала ей лицо. Кот мурлыкал. Лина вздохнула.
— Ну, по крайней мере, вы двое действительно по мне скучали.
Ее домашние любимцы выглядели ухоженными и здоровыми, как и в ту ночь, когда Деметра перенесла ее в другой мир, но с тех пор, как Лина вернулась домой, возникнув прямо в гостиной, животные не желали выпускать ее из вида. Они ходили за ней следом из комнаты в комнату. Пятнистый Пожиратель дошел даже до того, что сидел под дверью ванной комнаты, когда Лина купалась, и подвывал, требуя впустить его.
— Вам обоим стоит немножко расслабиться, — сообщила Лина своим обожателям.
Но втайне ей нравилось, что они так рады ее возвращению. По крайней мере, их она не разочаровала. Зато все остальные смотрели на нее так, словно у нее вдруг появился третий глаз. Нет, не то... Никто вроде бы не думал, будто она делает что-то плохое и неправильное, скорее наоборот: от нее ждали чего-то еще, чего-то большего...
Как это Персефона умудрилась быть более Линой, чем сама Лина? Она вздохнула и осторожно спихнула Эдит-Анну с коленей. Персефона была богиней. Конечно, людям хотелось, чтобы Лина была на нее похожа. Кому бы не понравилось находиться рядом с богиней?
Гадес... Это имя прошелестело в мыслях Лины раньше, чем она успела остановить себя. Гадесу больше бы понравилось быть именно с ней, чем с любой из богинь.
Лина покачала головой.
— Нет, — напомнила она себе. — Это неправда. Он хотел быть со мной только пока думал, что я — Персефона. — Перед ней встало его лицо, когда он увидел ее настоящую. — Нет! — приказала себе она. Нельзя думать об этом.
Ей необходимо собраться, взять себя в руки. А то хандрит уже две недели, как обманутая школьница.
Ей и раньше причиняли боль, так почему в этот раз все должно быть по-другому? Это ведь то же самое, что пройти через еще один развод.
Лина невидящим взглядом уставилась в дальний конец прихожей. Это не похоже на развод. Это куда хуже. Почему ее мучает такое чувство, словно она потеряла часть себя самой... лучшую часть?
Лина слишком хорошо помнила ту ночь, когда они с Гадесом наблюдали, как души-половинки пили воду из реки Леты. Он тогда сказал, что неразлучные души всегда находят друг друга снова. Но что случается, если их разделяет время и они оказываются в разных мирах? Не превращаются ли их сердца в выжженные пустыни? Не теряют ли они способность быть счастливыми, становясь лишь оболочками, выполняющими повседневные обязанности, но не чувствующими себя живыми?
Но ведь с ней ничего подобного не случилось. Гадес не мог быть ее половинкой. Он отверг ее. А она позволила себе то, чего не следовало позволять в ее возрасте. Она влюбилась в того, кто по всем законам природы не мог появиться в ее жизни. Она совершила ошибку. И ей надо справиться с этим и продолжать жить как прежде.
С ней все будет в порядке. Она с этим справится. Время поможет одолеть боль.
Эдит-Анна негромко поскуливала, а Пятнистый Пожиратель Колбас встревоженно терся о ноги.
Лина решительно выбросила из сердца печаль и расправила плечи.
— Ладно, малыши. Давайте-ка займемся приготовлением нашего секретного деликатеса.
Сколько бы раз она ни читала это, у нее возникало странное чувство. Листок, на котором были записаны рецепт и письмо, ей очень нравился. Это был ее фирменный бланк для писем, и все реквизиты были напечатаны в верхней части листа шрифтом «готика». А собственно рецепт был написан от руки любимой авторучкой Лины с синими чернилами, и почерк был абсолютно таким же, как ее собственный. Но писала это не Лина. Она нашла рецепт прикрепленным к жестянке с собачьим кормом в тот самый день, когда Деметра отправила ее обратно. Тогда Лина почти не обратила на него внимания. В конце концов, рука-то была ее собственной. И она подумала, что это какая-то старая записка с напоминанием — например, что нужно купить еще корма для собаки, или собачью игрушку, или еще что-нибудь для Эдит-Анны. А потом она вдруг заметила, что текст начинается с обращения: «Дорогая Лина!», и тут же посмотрела на подпись: «Желаю тебе счастья и волшебства. Персефона».
Лина забрала лист в гостиную и внимательно прочитала все. А потом, точно так же, как и сейчас, подумала: как странно, что у нее и Персефоны оказались совершенно одинаковые почерки.

Дорогая Лина!
Шесть месяцев почти прошли. Но мне кажется, что я пробыла здесь гораздо дольше — время в твоем мире течет совсем иначе. Скоро матушка призовет меня обратно, и я хочу быть уверенной, что у тебя есть рецепт сыра «Амброзия». Нашим посетителям он нравится, а мне не хочется их разочаровывать.
Как странно! Я только что сообразила, что назвала их «нашими» — посетителями, но я именно так о них и думаю. Твои смертные — славные люди. Я буду по ним скучать.
Но зато совсем не стану скучать по твоему никудышному коту и этой ужасной слюнявой собаке, хотя черно-белый паршивец снизошел-таки до того, чтобы спать в моей постели, а собака облаяла какого-то незнакомца, попытавшегося заговорить со мной, когда я отдыхала у реки.
Возможно, в конце концов я и по ним буду скучать.
Наслаждайся жизнью, Лина. У тебя есть все для этого.
Желаю тебе счастья и волшебства.
Персефона.

Рецепт сыра был написан на обороте. Лина еще раз прочитала его. Она не хотела им пользоваться, но Персефона была права: посетителям очень понравилась новинка, нельзя их разочаровывать.
Лина налила бокал «Пино Гриджио», оставив бутылку на стойке рядом с большой керамической миской, уже наполненной мягким сливочным сыром. Не нужно заглядывать в календарь, чтобы знать: сегодня полнолуние — достаточно выглянуть в кухонное окно. От луны никуда не деться. Белый круг ярко сиял в чистом ночном небе.
— Просто возьми и сделай это. Ты ведь не чужда магии. — Лина достала из шкафа мерную чашку. — И прекрати разговаривать сама с собой.
Она положила рецепт на стойку и принялась за дело.
Рецепт Персефоны был весьма многословен. Лина то и дело отхлебывала вино, пока читала его.

Наполни ту симпатичную желтую миску — ту, что цвета дикой жимолости, — мягким сыром. И разомни его. И, Лина, не используй те чудовищные низкокалорийные жиры, которые у вас так любят. Их вкус сродни проклятию!

Лина не удержалась от улыбки. Они с Персефоной одинаково относились к низкокалорийным жирам.

Потом добавь в сыр одну чашку твоего любимого белого вина и тщательно перемешай. Какое именно это будет вино, неважно, лишь бы оно было не слишком сладким. Лина, я просто очарована тем чудесным «Пино Гриджио Сайта Маргарита», которое нашла в твоем хранилище. Я искренне надеюсь, что матушка даст мне время пополнить твои запасы до того, как снова поменяет нас местами. А если нет — приношу искренние извинения за то, что почти все выпила.

Лина хихикнула. Извинения принимаются. Когда она вернулась, белого вина не нашлось ни капли.

Когда добавишь вино в мягкий сыр, выпей то, что останется в бутылке. Лина, нельзя недооценивать важность этого шага!

Лина налила себе еще бокал вина — после того, как добавила в сыр необходимое количество. Она старалась пить помедленнее, но ей очень хотелось покончить с этим делом...
Чем больше она пила, тем легче ей было признать, что Персефона совсем не шутила. Лина прочла следующую часть рецепта с рассеянной улыбкой.

Приготовь эту смесь в ночь полнолуния и поставь ее под старым дубом. Ты его знаешь. Он во дворе рядом с фонтаном. Я там рассеяла немножко магии весны. Не удивляйся, если заметишь там парочку нимф, хотя они, похоже, чувствуют себя очень неловко, появляясь в твоем мире. Прежде чем оставить там смесь, ты должна протанцевать три полных круга вокруг дерева, сосредоточившись на мысли о том, как прекрасна ночь. Лина, помни: тут нет каких-то определенных танцевальных па, просто прислушайся к своей душе и расслабься. Думаю, твое тело может удивить тебя... Меня оно уж точно удивило.

Лина застонала и снова прочитала последнюю строку. «Меня оно уж точно удивило». Она даже гадать не хотела, что имела в виду Персефона, но те обжигающие взгляды, что бросал на нее Скотт, и те усилия, которые ей пришлось приложить, чтобы не позволить ему то и дело касаться ее, наводили на определенные догадки.
Ну, в конце концов, она в теле Персефоны тоже не вела себя как девственница. Но ей не хотелось думать об этом. Она снова сосредоточилась на рецепте.

Готовую смесь забери на следующее утро. Ты должна разбавить ее в десять раз для употребления смертными. Лина, будь осторожна! Я с трудом могу вообразить, что случится, например, с Антоном, если он попробует смесь полной силы.

— Да уж, тут не до шуток, — пробормотала Лина. — Он, наверное, тут же отрастит крылья и улетит. — Она рассмеялась.
И вдруг спохватилась. Персефона только что заставила ее рассмеяться... дважды! А ведь ее даже нет здесь. Нечего и удивляться, что ее все так полюбили.
— Ладно, малыши, — сказала она Беспородному Пожирателю и Эдит-Анне. — Я намерена допить последний бокал, а потом возьму эту миску цвета дикой жимолости, поставлю ее под старым дубом, быстренько попрыгаю там — и отправлюсь в постель. — Она икнула, и ее любимцы посмотрели осуждающе. Они отлично понимали, что их хозяйка хватила лишку.
Лина обеими руками взяла миску и неуверенно направилась к двери. Эдит-Анна, конечно же, встала прямо на пути.
— Эй, только не надо дергаться, старушка. Я не собираюсь отправляться без тебя. — Была определенная польза в этой новой привязанности собаки к хозяйке: Эдит-Анну можно было не брать на поводок. — Мы скоро вернемся. Обещаю! — сказала Лина Пожирателю Колбас, наблюдавшему за ней одновременно осуждающе и беспокойно.
Ночь была довольно прохладной, и Лине, наверное, нужно было прихватить куртку, но кашемировый свитер с высоким воротом, добавленный Персефоной к ее гардеробу, был и без того уютным и теплым, хотя и нежно-розовым... такой цвет, как всегда казалось Лине, выглядел бы куда лучше на девочке-подростке, нежели на даме средних лет... и неважно, сколько комплиментов она заработала, нося его.
Забудь это, приказала себе Лина. У нее просто не было сил тревожиться еще и о своем гардеробе; и даже если бы у нее было время отправиться в большой поход по магазинам, все равно она мало что смогла бы изменить. За прошедшие шесть месяцев Персефона заменила все в ее платяных шкафах. Абсолютно все. От обуви и пиджаков до нижнего белья.
— И когда только эта девчонка все успевала? — спросила Лина у Эдит-Анны.
Собака негодующе фыркнула, держась почти вплотную к Лине.
Лина покачала головой.
— Совершенно этого не понимаю. Думаю, ей нужно теперь называться богиней покупок, а не богиней весны.
Лина хихикнула. Вообще-то она была довольно пьяна.
Она пошла по узкой дорожке, ведущей ко двору в центре жилого комплекса. Шум воды Лина услышала еще до того, как увидела фонтан. Шесть месяцев и две недели назад он ее успокаивал. Теперь же внутри все сжималось, когда она подходила к фонтану.
К счастью, во дворе никого не было. Лина посмотрела на наручные часы, повернув запястье так, чтобы на циферблат упал свет полной луны. 10.45. Неужели уже так поздно? Лина осторожно подкралась к старому дубу — тому самому, под которым обнаружила прекрасный нарцисс.
Дуб выглядел точно так же, как полгода назад. Тогда его ветви были голыми, на них едва набухли почки. И теперь ветви тоже были почти голыми. На них оставались висеть лишь редкие листочки цвета упаковочной бумаги. Толстые корявые корни выступали из земли. Лина медленно обошла вокруг дерева, всматриваясь в тени.
Но не было видно ничего, кроме корней. Не было затаившихся цветков, пахнущих первым поцелуем, лунным светом и весной. А чего она ожидала? Нахмурившись, Лина сунула глиняную миску со смесью мягкого сыра и вина в углубление между корнями у самого ствола дуба. Потом отступила назад.
Она как будто видела перед собой наставления Персефоны.
«Прежде чем оставить там смесь, ты должна протанцевать три полных круга вокруг дерева, сосредоточившись на мысли о том, как прекрасна ночь».
Ладно, подумала Лина, потирая руки. Я подумаю о том, как хороша эта ночь... я потанцую у дерева... и все будет кончено.
Она огляделась по сторонам. Во дворе по-прежнему не было никого, кроме Эдит-Анны, сидевшей в нескольких футах от Лины и внимательно смотревшей на хозяйку.
— Да уж, — пробормотала Лина, — люди подумали бы, что я свихнулась. Эдит громко фыркнула. — Не беспокойся, это не займет много времени.
Думай о красоте ночи, велела себе Лина. Она посмотрела вверх. Луна и в самом деле выглядела вполне симпатично, она походила на серебряный поднос, светящийся изнутри.
Лина осторожно сделала первый шаг, поворачиваясь вокруг себя и подняв руки над головой. Лунный свет сочился сквозь ветви дуба и падал на нежный кашемир, скрывавший руки Лины, и тот отсвечивал синеватым серебром, напомнившим Лине оперение голубей. Лина перепрыгнула через выступающий из земли корень, мимоходом удивившись, как легко и грациозно двигается тело.
Она завершила первый круг.
Мягкий ветерок касался ветвей старого дуба, и сухие листья нашептывали какую-то осеннюю мелодию. Лина вскинула руки и закружилась. Она позволила лунному свету погладить кожу. Ночь казалась темной, прекрасной и полной магии.
Лина сделала еще один круг.
Вытянув носок, она выбросила вперед ногу. Ей казалось, что она слышит тихие женские голоса, сливающиеся с шепотом листьев. Уголком глаза она заметила знакомые силуэты, присоединившиеся к ней в танце. Они поблескивали, светились, и их крылья издавали мелодичный гул. Раскинув руки, Лина кружилась, наслаждаясь красотой ночи.
Вот и третий круг завершен.
Лина остановилась. Она тяжело дышала, и ее дыхание вырывалось в холодный воздух маленькими клубами магического дымка Лина огляделась вокруг, но нимфы, танцевавшие с ней, уже исчезли. Эдит-Анна проковыляла мимо хозяйки, тщательно обнюхивая ствол дуба. Насторожив уши, бульдожиха посмотрела вверх, на ветки.
— Они ушли, — сказала ей Лина. — Идем, старушка. Нам тоже пора.
После танца она почувствовала себя такой бодрой, какой не была уже две недели. Возможно, ей надо танцевать почаще. Антон и Долорес уже несколько раз спрашивали ее, почему она вдруг перестала кататься на роликах вдоль реки. Лина подумала об этом. Она ведь никогда раньше не каталась на роликовых коньках... никогда! Но Персефона, видимо, делала это довольно часто. И Лине даже не нужно было узнавать это от Антона и Долорес. Она похудела на целый размер. Ноги подтянулись, ягодицы окрепли... у нее даже в двадцать лет не было такого крепкого зада.
Лина вернулась в квартиру. И быстро, чтобы не передумать, прошла в ванную комнату, сбросила обувь и сняла всю одежду, встав нагишом перед огромным, в полный рост, зеркалом.
Она выглядела отлично, и не только для женщины слегка за сорок. Если не считать темных кругов под глазами, кожа была свежей и здоровой. Она до сих пор не изменила прическу, оставшуюся от Персефоны, — волосы до плеч, небрежные завитки... Грудь у нее, возможно, и не обладала безупречной формой, но была полной, женственной. Талия изгибалась просто прелестно, бедра роскошно круглились, ноги были стройными...
Лина улыбнулась своему отражению. Да, она была миловидной, умной и сексуальной, и еще успешной... то есть у нее было все, чего мог бы захотеть мужчина.
— Только все это в прошлом, Лина, — сказала она себе.
Она выключила свет в ванной комнате и улеглась в постель. Она почувствовала, как слегка просел матрас, когда Беспородный Пожиратель Колбас устроился рядом. Она слышала, как вздохнула Эдит-Анна, топчась на месте, а потом падая в свою корзинку. Лина закрыла глаза и, прежде чем заснуть, пообещала себе кое-что. Завтра она начнет все сначала. Персефона была права — у Лины все для этого есть.

Персефона ужасно скучала, когда почувствовала, как пришла в действие ее магия. Как можно беспечнее извинившись перед Гермесом и Афродитой, она сбежала от нудной беседы. Бессмертные помахали ей вслед и продолжили спор о том, кто на самом деле прекраснее: лимнады, нимфы луговых цветов, или напей, нимфы лесистых лощин. Собеседники ничего не имели против того, что Персефона их покинула. Конечно, она много знала о лесных нимфах, вот только вела себя слишком сдержанно и не добавляла беседе оживления. Они почти и не заметили, что она ушла.
Зато заметила Деметра.
— Дочь, куда ты идешь?
Персефона остановилась и изобразила на лице вежливую скуку, прежде чем повернуться к матери.
— Ох, матушка, ты ведь знаешь, что мне трудно усидеть в помещении, когда все вокруг цветет. Меня зовут луга.
— Очень хорошо, дитя. Полагаю, я увижу тебя сегодня вечером на празднестве Хлои.
— Разумеется, матушка. — Персефона поклонилась и покинула тронный зал своей матери.
Деметра проводила ее внимательным взглядом. Великая богиня уже готова была признать, что обмен телами ее дочери и смертной был ошибкой. То есть вообще-то ее план возымел желаемый эффект. Персефона повзрослела. К удивлению Деметры, ее даже стали называть королевой Подземного мира, и родственники умерших перестали надоедать Деметре просьбами. Но какой ценой это далось? Да, с тех пор, как ее дочь вернулась в тело богини весны, она вела себя как зрелая особа. Она редко устраивала пиры и перестала водить дружбу с полубогами. Но в то же время она стала чересчур задумчивой и отстраненной. Сияние юной богини угасло. Деметра тревожилась за дочь. И еще ее тревожила та смертная женщина.
Каролина Франческа Санторо, похоже, оставила какую-то частицу себя в сознании богини, и это совсем не радовало. Деметра не могла забыть отчаянную боль во взгляде смертной, когда Гадес отверг ее. Она причинила Каролине огромное страдание, хотя и не собиралась этого делать.
К тому же до Деметры доходили неприятные слухи. Бессмертные шептались о том, что Гадес сошел с ума. Он никого не желал видеть. Говорили даже, что он отказался принять самого Зевса, когда бог посетил Подземный мир.
— Эйрин, — обратилась Деметра к своей старой подруге, стоявшей рядом с троном. — С Гадесом надо что-то делать.
— Опять? — удивилась Эйрин.
— Опять, — подтвердила Деметра.

Через оракул своей матери Персефона наблюдала, как Лина танцевала вокруг старого дуба. Богиня улыбнулась, когда к женщине присоединились маленькие нимфы. Тело Лины изгибалось и склонялось с грацией, редко свойственной смертным.
— Ее тело помнит, — прошептала богиня весны оракулу. — Его коснулась богиня, и оно никогда уже не станет прежним...
Точно так же, как и она сама никогда прежней не будет, мысленно добавила Персефона. Каролина покинула ее тело, но оставила в нем часть своей сущности. Персефона рассеянно погладила аметистовый нарцисс, висевший на груди. Цепочка была порвана и завязана узлом, но богиня оставила все как есть. Она вполне могла снять аметист и велеть починить цепочку, но ей не хотелось расставаться с нарциссом. Его прикосновение непонятным образом успокаивало ее.
Лина закончила танец и вернулась домой. Персефона видела, как обнаженная женщина стояла перед зеркалом. И улыбнулась вслед за смертной. Персефона гордилась переменами, происшедшими в Лине благодаря ей. Богиня весны еще помнила, как болели натруженные мышцы, — зато теперь тело смертной стало подтянутым и гибким. Это тело теперь было куда более подходящим вместилищем для богини. Когда Лина улеглась в постель, Персефона почти ощутила теплое, мягкое тельце кота, прижавшегося к бедру.
Оракул заполнился туманом, картинка исчезла.
— В чем дело, дочь? Почему и ты, и та смертная кажетесь такими несчастными?
От голоса Деметры Персефона виновато вздрогнула.
— Нет, — продолжила Деметра, прежде чем ее дочь успела что-либо сказать. — Мне не нужны пустые слова утешения. Мне нужна правда.
Персефона посмотрела матери в глаза. Если Деметре нужна правда, она ее услышит.
— Я скучаю по всему этому, матушка. Я не думала, что так будет, но я полюбила мир Лины. Он такой подвижный, запутанный, и он такой живой! И они ведь там не знали, что я богиня. Они не знали, что я твоя дочь, но все равно полюбили меня.
— Разве они любили не Каролину? — мягко спросила Деметра.
— Нет. Я жила в ее теле, но душа оставалась моей.
Деметра грустно покачала головой.
— Каролина говорила мне то же самое, только я к ней не прислушалась. Я была уверена, что она ошибается.
— А что, если твою ошибку можно исправить?
— На этот раз я прислушаюсь.
Персефона радостно улыбнулась матери.
— Отлично. У меня есть одна идея.

Глава двадцать седьмая

— Ты уверена, что я могу уйти пораньше? Я действительно не прочь остаться, — сказала Долорес.
— Нет, милая. — Лина махнула на Долорес салфеткой. — Я настаиваю. Дел не так уж много, и мы все равно закроемся минут через тридцать. Мы с Антоном вполне справимся.
— Ну, если ты уверена... — с сомнением протянула Долорес.
— Иди уже! Мы с Линой отлично со всем разберемся. За кого ты меня принимаешь, в конце-то концов? За мистера Некомпетентность?
— Я никогда не называла тебя мистером Непотентность... по крайней мере, вслух, — хихикнула Долорес, довольная собственной шуткой.
Антон взорвался, как истинный южанин.
— Ах, чтоб я еще раз сказал тебе комплимент! — воскликнул он, сжимая кулаки.
Лина рассмеялась:
— Ну, вряд ли ты сможешь удержаться.
— Она бы сейчас получила пару тумаков, будь она парнем, — надулся Антон.
— Ладно, ладно, ухожу! — Долорес открыла дверь, но задержалась на пороге и с улыбкой оглянулась на Лину. — Как приятно видеть, что ты снова смеешься, хозяйка.
И она быстро ушла.
Удивленная словами Долорес, Лина продолжала смотреть на захлопнувшуюся дверь.
— Знаешь, и правда приятно, — сказал Антон, касаясь ее руки.
— Спасибо. Мне и самой приятно. — Они улыбнулись друг другу. — Я приберусь здесь. Проверь пока тесто. Его, наверное, пора уже разделать и уложить на лопаты.
Антон кивнул и ушел через вращающуюся дверь, отделявшую кафе от кухни. Лина снимала со стены табличку с названием пиццы дня, чтобы заменить ее завтра на новую, когда колокольчики над входной дверью звякнули.
— Одну минутку, я сейчас! — сказала Лина, не оглядываясь. — Вам повезло, как раз осталась еще одна пицца. Сегодня у нас начинка из трех сортов сыра с чесноком, базиликом и сушеными томатами.
— Это одна из моих любимых, но вообще-то я мечтала о толстом ломте «Губаны» с маслом.
Лина застыла. Этот голос... Она знала этот голос так же хорошо, как свой собственный. Лина обернулась — и снова поразилась красоте богини. Она была одета в джинсы и удобный вязаный свитер, а ее длинные волосы были связаны в хвост... но небрежная одежда ничуть не умаляла ее необычайную прелесть.
— Привет, Лина.
— Привет, Персефона.
Персефона улыбнулась.
— Кое в чем мы с тобой схожи. Мы бы узнали друг друга даже посреди гигантской толпы.
— Я... — Лина провела рукой по лбу, как будто пытаясь стереть смущение. — Я не ожидала тебя увидеть. Вот уж сюрприз!
Прежде чем Персефона успела ответить, колокольчики снова звякнули. В кондитерскую с царственным видом вошла высокая красивая женщина.
Персефона вздохнула и оглянулась через плечо.
Женщина выбрала столик рядом с окном. Она села с таким видом, как будто собиралась выслушать придворных.
— Я так и знала, что матушка пойдет за мной, — сказала Персефона.
Из кухни выскочил Антон.
— Ох, боже мой, кто бы мог подумать, что случится наплыв прямо перед закрытием! — Он легче перышка пронесся через зал к Деметре. — Могу я предложить вам что-нибудь?
Богиня посмотрела на него, вскинув бровь.
— Вина. Красного.
Антон склонил голову набок, размышляя.
— Кьянти вас устроит?
— Если его выбирала сама Каролина, я доверюсь ее вкусу.
— Ох, дорогая моя, в этом вы правы. Наша Лина знает толк в винах, — проворковал Антон. — Что-нибудь еще?
— Антон! — К Лине наконец вернулся голос. — Ты можешь заняться тестом. Я сама позабочусь об этих леди.
Деметра вскинула руку, останавливая ее.
— Нет. Мне нравится этот... — Она окинула Антона задумчивым взглядом. — Этот молодой человек. Вам необходимо поговорить. А он займется мной.
Антон бросил на Лину многозначительный взгляд.
— Могу ли я соблазнить вас еще чем-то, кроме вина? У нас сегодня весьма примечательная пицца. Обещаю разогреть ее для вас моими собственными лилейно-белыми руками.
— Пицца? — Богиня произнесла это слово так, словно впервые его слышала.
— Сыр, томаты, чеснок, базилик — умереть от восторга!
— Ладно, приготовь ее для меня, — согласилась Деметра, величественно взмахнув рукой.
Антон самодовольно улыбнулся. И прежде чем отойти к стойке, спросил:
— Милая, как вас зовут? Не думаю, что вы бывали у нас прежде.
Лина открыла было рот, но Персефона качнула головой, призывая хранить молчание.
— Можешь называть меня Робин Гринтри.
— Что ж, мисс Гринтри, позвольте еще сказать, что это шелковое платье на ком-то другом выглядело бы совсем обычным, но на вас оно — как королевская мантия! У вас царственный вид.
— Разумеется, — согласилась Деметра.
— Вино сейчас будет. — Антон поспешил назад в кухню. Проходя мимо Лины и Персефоны, он тихо сказал: — Не могу устоять перед старыми королевами!
Персефона прикрыла рот ладонью и осторожно кашлянула. Лина нахмурилась.
— Робин Гринтри? Зеленое дерево? — прошептала Лина, когда Антон исчез в кухне.
— У мамы довольно необычное чувство юмора, особенно в отношении имен. Ты знаешь, что на некоторых языках мое имя означает «зерно»?
— Я в другом конце комнаты, но я не глухая.
— Конечно, мама, — кивнула Персефона.
— Извини, Деметра, — пробормотала Лина.
Молодые женщины переглянулись и улыбнулись. Персефона внимательно осмотрела кондитерскую.
— А Долорес нет?
— Я ее отпустила сегодня пораньше.
Персефона кивнула.
— Да, она много работает. И заслуживает отдыха.
— Но ее просто не заставить отдохнуть.
Эти слова Лина и Персефона произнесли одновременно.
И уставились друг на друга.
— Да, — произнесла Персефона.
— Да, — повторила Лина.
— Вот ваше кьянти и хлеб с отличным оливковым маслом, приправленным пряностями. — Антон поставил на стол перед Деметрой кувшин с красным вином и корзиночку с хлебом. — А ваша пицца будет готова через минуту.
Он пронесся мимо Лины, напевая «Мы будем танцевать» из мюзикла «Король и я», и любезно помахал рукой Персефоне.
Персефона рассмеялась.
— Я скучаю по Антону.
— Ну, он явно заинтересовался тобой.
— Довольно тратить время попусту! — гневно воскликнула Деметра.
— Мама! Прошу тебя! Пей свое вино. И пицца твоя сейчас будет готова. Прояви хоть капельку терпения. — Персефона вздохнула и снова повернулась к Лине. — Нелегко быть дочерью богини.
— Я знаю, — кивнула Лина.
— Да, ты знаешь. — Персефона посмотрела на стойку и глубоко вздохнула. — Мне просто необходимо было вернуться.
Лина удивленно глянула на нее.
— Почему?
Богиня посмотрела в глаза Лине.
— Я несчастна. Я скучаю по этой пекарне... по нашей пекарне, по твоему миру.
Лина оглянулась на Деметру, не зная, как та отреагирует на слова дочери, но богиня продолжала молча пить вино.
— Я не понимаю, — сказала она.
— А ты не скучаешь по чему-нибудь из Подземного мира? — осторожно спросила Персефона.
Лина напряглась.
— О чем это ты?
— Мы не можем лгать друг другу.
— Я и не пытаюсь солгать, — ответила Лина. — Просто это...
— Больно, — договорила за нее Персефона. — Я понимаю. Я тоже пыталась не думать о том, что потеряла. Я думала, будет лучше, если я постараюсь забыть. — Лина кивнула, сдерживая чувства. — А может быть, наоборот, лучше вспомнить все по порядку. Начать с того, — с грустной улыбкой продолжила Персефона, — что я скучаю по самой этой кондитерской... по вечной толпе посетителей, по запахам и звукам, и ведь она стала местом встреч самых разных смертных. И я скучаю по всяким мелочам... ну, например, по Тесс Миллер, которая приходит выпить бокал белого вина точно в одно и то же время. Я скучаю по ее маленькой собачке, хотя пес поразил Тесс до глубины души, когда облаял меня. Она даже пригрозила отвести его к собачьему психологу. Животные относятся ко мне совсем не так, как к тебе. — Персефона сморщила лоб, глядя на Лину. — Знаешь, твоя связь с животными выглядит очень странной и необычной.
— Да, я знаю.
— Но больше всего мне понравилось, что люди частенько обращались ко мне за советом. Они не видели во мне юное и неопытное повторение моей матери. Никто тут не побежит к ней после того, как я приму какое-то решение, и не станет искать подтверждения. Они уважают меня и доверяют моим суждениям.
— И ты принимаешь блестящие решения, Персефона! — заверила ее Лина. — Пекарня процветает. Все счастливы. Merda! Ты даже привела в порядок мою фигуру!
Персефона окинула ее оценивающим взглядом.
— В твоем теле очень удобно жить, Лина. И не стоит недооценивать собственную красоту. — Богиня усмехнулась, напомнив Лине кошку, получившую полную чашку сливок. — И есть еще кое-что, чего мне не хватает. Смертные мужчины такие милые!
— Ну да, Скотт, — сухо произнесла Лина.
— Скотт, — промурлыкала Персефона. — Мне он кажется весьма интересным развлечением.
— Но он в тебя влюбился.
— Разумеется. — Персефона пожала плечами. — Ничего, это пройдет, зато он станет куда более опытен. Всем мужчинам стоило бы поучиться, как доставить удовольствие богине.
Эта мысль заставила Лину улыбнуться.
— Я даже немного скучаю по зверям, что живут с тобой, особенно по коту, — призналась Персефона.
Тут уж Лина рассмеялась.
— Пятнистый Беспородный Пожиратель Колбас ужасен, но и очарователен тоже.
— Жуткая тварь, — поддразнила ее Персефона.
Лина кивнула.
— Ну а теперь твоя очередь вспоминать. Чего тебе не хватает из того, что осталось в Подземном мире?
— Я скучаю по Эвридике, — ответила Лина, заколебавшись лишь на мгновение. — Эта призрачная малышка стала мне почти как дочь. И я беспокоюсь за нее.
— А еще что?
— Я скучаю по Ориону. Я знаю, его считают ужасным жеребцом, но мне он больше напоминает щенка-переростка, что-то вроде черного Лабрадора.
— И?..
— Мне бы хотелось снова увидеть небо Подземного мира. Дневной свет там напоминает акварель, в которую кто-то вдохнул жизнь. Я понимаю, это звучит несколько двусмысленно, потому что я ведь говорю о стране умерших, но там вовсе не темно и не уныло, по крайней мере когда добираешься до Элизиума. Вообще-то это самое невероятное место, какое мне когда-либо приходилось видеть, я даже и вообразить не могла ничего подобного. — Лина углубилась в воспоминания. Начав говорить, она уже не хотела останавливаться. — А ты знаешь, что ночное небо там освещают Гиады? И когда в полях Элизиума наступает вечер, все вокруг выглядит как прекрасная забытая мечта?
— Нет, я этого не знала, — тихо откликнулась Персефона.
— А души умерших совсем не страшные или неприятные. Это просто люди, для которых тела перестали иметь слишком большое значение. Но они все так же способны любить, смеяться, плакать...
Персефона взяла Лину за руку.
— Но что стало для тебя самой большой потерей?
Глаза Лины наполнились слезами.
— Гадес... — прошептала она. — Ты влюбилась в моем мире, а я полюбила владыку Подземного мира.
— Отлично! — радостно воскликнула Персефона, сжимая руку Лины.
— Чего же тут хорошего? Я люблю Гадеса, но он-то любит тебя!
От восторженного смеха Персефоны даже светильники в кондитерской как будто вспыхнули ярче.
— Но если он любит именно меня, то почему он не желает меня видеть?!
— Ты пыталась встретиться с Гадесом?
— Конечно. Я была так несчастна, я скучала по твоему миру. Потом до меня дошли слухи, что Гадес сошел с ума, а духи Подземного мира остались без руководства и чуть ли не взбунтовались, и так далее, и так далее... и все потому, что королева Подземного мира покинула свои владения.
— Подожди! Гадес сошел с ума? — Лина почувствовала, что бледнеет.
— Ох, да ерунда все это. Он просто пребывает в дурном настроении. — Персефона коснулась плеча Лины изящной рукой. — Но слухи заставили меня думать, что я, возможно, не одинока в своих горестях. Вот я и отправилась в Подземный мир.
— И что? — Лине вдруг захотелось как следует встряхнуть богиню.
— И первым делом тот чудовищный трехголовый пес отказался меня пропустить. — Персефона содрогнулась. — У Эдит-Анны манеры куда лучше.
— Цербер доставил тебе неприятности?
— Неприятности? Да он перегородил дорогу, рычал и брызгал слюнями! Я просто побоялась к нему приблизиться... Вообще-то мне пришлось звать на помощь. — Персефона с отвращением покачала головой.
— И Гадес не пришел?
Богиня нахмурилась.
— Нет, вместо него появился этот его даймон. С кошмарной черной лошадью.
— А Орион тебя признал?
— Он прижал уши и начал на меня скалиться!
— Мне очень жаль. Я ведь говорила, как Орион ко мне относился. Он, наверное, сначала подумал, что ты — это я, а когда понял, что это не так... ну, все равно ему бы следовало вести себя лучше, — сказала Лина.
— Да, определенно. В любом случае я сказала даймону, что хочу поговорить с Гадесом. А даймон спросил меня, кто я: богиня весны или смертная женщина Каролина. — По лицу Персефоны пробежало раздражение. — Как будто он и так этого не знал! Даже души умерших все поняли. Все время, пока я шла по той мрачной черной дороге, они наблюдали за мной. Поначалу они вроде бы обрадовались, но потом я с ними заговорила — просто из вежливости! — и они тут же от меня разбежались. Я даже слышала, как они шептались:
«Кто-то вырядился под королеву Подземного мира»! — Персефона сердито отбросила прядь волос, выскользнувшую из ее хвоста. — Должна сказать тебе, все это было довольно неприятно!
Прежде чем продолжить, она немного помолчала, рассматривая свои ухоженные ногти. Лине снова захотелось ее встряхнуть.
— Ну, я заверила даймона, что мои тело и душа едины. Он исчез, а когда вернулся, заявил, что бог Подземного мира не желает видеть Персефону и велит мне покинуть его владения и больше его не беспокоить.
— Ну и разве это доказывает, что он тебя не любит? Гадес ужасно упрям. — Лина посмотрела на Деметру, которая делала вид, что любуется прекрасным цветом вина. Потом наклонилась и понизила голос: — Иной раз приходится потратить немало сил, чтобы заставить его расслабиться и заговорить. Ты должна попытаться еще. Возможно, в следующий раз он захочет тебя увидеть.
В животе у Лины все сжалось в тугой комок, она сама себя ненавидела за эти слова. Ей совсем не хотелось, чтобы Гадес встречался с Персефоной. Она вообще не хотела, чтобы он видел кого-то, кроме нее.
— Думаю, это ты должна попытаться, — решительно заявила Персефона.
— Я? — удивленно переспросила Лина. — Как же я могу?
— Мы можем опять поменяться телами. — Персефона показала на Деметру. — Матушка нам поможет. Она уже поняла, что ее план принес совсем не те результаты, которых она ожидала.
Лина оглянулась на Деметру. Богиня величественно склонила голову.
— Я признаю правдивость слов моей дочери. Я ошиблась, пытаясь исправить ситуацию.
Ужасная сцена в спальне вспыхнула в памяти Лины.
— Рада это слышать, но тут уж ничего не изменишь.
— Помнишь ли ты, Каролина, как пришла к моему оракулу в полной растерянности из-за того, что приняла неверное решение? — спросила Деметра.
— Да, я едва не причинила Эвридике ужасную боль из-за того, что вынесла приговор, не обдумав все как следует.
— И помнишь ли ты, что я тогда сказала тебе?
— Ты сказала, что нужно учиться на собственных ошибках.
— Да, и теперь я следую своему же совету. Я тоже не слишком хорошо обдумала решение. И теперь понимаю, что даже богинь могут немало удивлять их дочери. — Деметра одарила обеих женщин редкой для нее улыбкой. Потом снова сосредоточила внимание на Лине. — Гадес был честен с тобой. Он действительно всегда отличался от других бессмертных. И я уверена, что бог Подземного мира по-настоящему полюбил тебя, Каролина.
— И потому у меня к тебе предложение, — сказала Персефона. — Ты любишь Гадеса. Я люблю твою пекарню и твой мир. И почему мы должны вечно жить без своих любимых?
— Но Гадес... — начала было Лина.
— Выслушай меня, — перебила ее Персефона. — Как богиня весны я обязана полгода находиться в своем мире, а потом, как ты бы сказала, моя «работа» заканчивается до следующей весны. И в перерыве я могла бы жить здесь. А пока я здесь, ты можешь возвращаться в Подземный мир как его королева.
У Лины закружилась голова.
— То есть я снова буду притворяться тобой?
— Нет. — Персефона загадочно улыбнулась. — Тебе не придется притворяться. Все, от зверей до душ умерших, знают, что я не ты. Тебе незачем притворяться, Каролина, ты действительно их королева. Ты просто будешь временно находиться в моем теле, потому что мне очень нужно твое тело здесь. Это мне придется надевать маску, изображая тебя.
— Нет, — сказала Лина.
— Но почему нет? — Персефона испустила долгий страдальческий вздох. — Ох, я даю тебе слово, я аккуратно дам отставку Скотту перед твоим возвращением.
— Не в этом дело, — покачала головой Лина.
— Тогда в чем?
— Я ему не нужна, Персефона. Он говорил, что любит мою душу, но когда увидел меня настоящую, тут же от меня отказался.
— Лина, он просто удивился! — воскликнула Персефона.
— Ты не видела его лица.
— Я видела его лицо, — вмешалась Деметра. — И я действительно прочла на нем удивление и боль. Но не заметила ни отвращения, ни отрицания.
— Ну, тогда ты увидела нечто такое, чего я не заметила, — возразила Лина.
— Возможно, ты просто ошибаешься, Каролина, — сказала Деметра.
— Может быть. Но что, если нет? — Лину охватила боль, стоило ей вспомнить о поведении Гадеса в тот момент. Она сердито моргнула. — Мне не вынести, если он снова так на меня посмотрит. Да если и нет? Может, это будет еще хуже. Откуда мне знать, что он не желает всего лишь твоего тела?
— А ты могла бы остаться с ним навечно? — мягко спросила Персефона.
Из глаз Лины хлынули слезы и потекли по щекам, оставляя блестящие следы.
— Невыносимо думать, что он может снова отвернуться от меня, от моей души... или примет меня только потому, что хочет видеть во мне нечто такое, чем я не являюсь.
— Не решай окончательно, пока не обдумаешь все как следует, — сказала Деметра.
— Да, обещай мне, что ты хорошенько обдумаешь мое предложение. Осень здесь только начинается. У тебя есть время до первых дней весны, а потом я вернусь за твоим окончательным решением.
Персефона отерла слезы с лица Лины. Потом, невесело улыбнувшись, богиня сунула руку за ворот свитера, где пряталась серебряная цепочка. И, не говоря ни слова, сняла ее через голову. Аметистовый нарцисс вспыхнул, отразив свет ламп кондитерской.
— Это принадлежит тебе, — сказала она, осторожно надевая кулон на Лину. — Цепочка была порвана, а потом связана узлом. Я не стала ничего менять. Только ты можешь это сделать.
— Ох... — судорожно вздохнула Лина. И сжала в ладони цветок, с любовью вырезанный для нее. — Я и не думала, что когда-нибудь снова его увижу. Спасибо!
Из кухни выбежал Антон. Насвистывая мелодию из «Джипси», он нес круглый подносик с душистой горячей пиццей. Но, взглянув на Лину, резко остановился.
— Почему ты плачешь? — Его глаза вспыхнули, и он уставился на Персефону. — Эй, мисс Красотка, если это вы довели ее до слез, я...
— Нет, Антон, она тут ни при чем. — Лина улыбнулась сквозь слезы, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Персефона подарила мне украшение, настолько прекрасное, что я расплакалась.
Антон слегка расслабился.
— Персефона? То есть имя как у богини?
— Именно как у богини, — кивнула Персефона.
— Но я раньше вас тут не видел. Откуда вы знаете Лину? — спросил Антон.
Персефона улыбнулась.
— Лина помогла мне стать взрослой.
Антон недоуменно нахмурился.
— Персефона, — окликнула дочь Деметра. — Нам пора идти.
— Антон, пожалуйста, упакуй нам эту пиццу, мы заберем ее с собой. И добавь в пакет большой ломоть «Губаны», хорошо?
— Конечно, — кивнул Антон. — Могу я сделать что-то еще для ее величества? — Он кивком головы указал на Деметру.
Персефона рассмеялась.
— Просто дай мне счет.
— Я заплачу, — сказала Деметра.
С величайшим достоинством она встала и подошла к кассе.
— Чем она заплатит? — шепотом спросила Лина.
Персефона в ответ лишь пожала плечами.
— Антон! — окликнула Лина своего служащего.
Тот посмотрел на нее.
— С этими леди мы можем совершить обмен. Только уж постарайся не продешевить.
Антон вытаращил глаза.
— Как скажешь, босс! — Он повернулся к богине. — Итак, королева Гринтри, что вы можете предложить за пиццу, «Губану» и вино?
Деметра надменно вскинула подбородок.
— Мне больше нравится титул богини. У королев слишком скромные владения.
— Отлично, богиня Гринтри. И что вы предлагаете?
Деметра хитро улыбнулась.
— Ты когда-нибудь хотел завести говорящую птицу?
— Нет, милая, — покачал головой Антон. — Тут у нас и без того слишком много всякого зверья. Еще попытка.
Персефона потянула Лину за рукав.
— Пусть себе торгуются. Мне нужно спросить тебя кое о чем еще.
— О чем же?
— Что у тебя было с Аполлоном?
— Ничего, — удивленно ответила Лина.
— Ничего? — переспросила Персефона.
— Абсолютно ничего.
— Ты отказала богу света? — Персефона, похоже, не верила собственным ушам.
— Конечно. Меня может интересовать только один бог за раз, — улыбнулась Лина.
— В самом деле? — Персефона задумчиво постучала кончиками пальцев по собственному подбородку. — Какая интересная идея...
— Продано! За одну золотую корону... может, она и поддельная, но я в восторге! — взвизгнул Антон.

Глава двадцать восьмая

Гадес надолго задумался, не в силах оторвать взгляд от рисунка, поданного ему маленьким призраком.
— Тебе нравится? — спросила Эвридика.
— Откуда ты знаешь? — Голос Гадеса прозвучал глухо и незнакомо для его собственных ушей.
Сколько времени прошло с тех пор, как он по-настоящему разговаривал хоть с кем-нибудь? Он не мог вспомнить.
— Я очень много думала о ней. Она даже начала мне сниться. Вот только когда я видела ее во сне, она выглядела совсем не так, как тогда, когда была здесь. Но ее вид... мне трудно объяснить... ее облик, тот, что я видела во сне, казался мне правильным. Вот я и нарисовала ее именно так. А когда показала портрет Япису, он сказал, что я должна отнести его тебе.
— Надеюсь, я не позволил себе лишнего, мой господин, — тихо произнес Япис.
Гадес все так же смотрел на рисунок.
— Нет, старый друг, ты не позволил себе лишнего. Ты был прав, решив показать это мне. — Он наконец заставил себя оторваться от портрета и посмотрел на Эвридику. — Спасибо. Могу я оставить это себе?
— Конечно, господин. Все, что я делаю, принадлежит тебе.
Гадес снова посмотрел на изображение Каролины. Черты ее смертного лица были нежными и добрыми, ее тело было пышным и женственным. Гадес ощутил, как что-то дрогнуло у него внутри просто оттого, что он смотрел на рисунок, и он закрыл глаза, стараясь изгнать ее образ из памяти. У него не хватило сил поверить ей, и он чуть не потерял ее душу в Тартаре. Но она выстояла перед чудовищной бездной... лишь для того, чтобы оказаться преданной и раненной его поспешными, необдуманными словами. Он не заслужил дара ее любви.
— Нет, — сказал он. — Я не верю, что она вернется к нам.
Эвридика чуть слышно охнула, и Гадес, открыв глаза, увидел, как Япис обнял призрачную девушку.
— Ну-ну, тише, — заговорил даймон. — Где бы она ни была, она тебя не забыла. Она тебя любит.
— Оставьте меня, пожалуйста, — выдохнул Гадес.
Япис жестом попросил Эвридику выйти, но сам задержался в палатах своего господина. Ему было больно от страданий темного бога. Гадес совсем перестал двигаться. Он не выплескивал гнев и разочарование в кузнице. Он отказывался есть и почти не спал. А когда выходил в тронный зал и принимал прошения душ умерших, то выглядел так, словно и сам принадлежал к их числу и был приговорен к вечному блужданию вдоль берегов Коцита, реки плача.
Когда Персефона попыталась встретиться с темным богом, у Яписа появилась надежда, потому что Гадес вспыхнул гневом. Но вспышка оказалась недолгой. И как только богиня весны покинула Подземный мир, Гадес снова ушел в себя. И хотя невозможно было допустить, чтобы так продолжалось и дальше, Япис не видел выхода. Время, похоже, лишь разъедало раны темного бога, вместо того чтобы излечивать их.
— Япис, ты знаешь, что происходит, когда одну смертную душу отрывают от другой? — неожиданно спросил Гадес.
Он стоял перед окном, выходившим на лес Элизиума, за которым протекала Лета.
— Души-половинки всегда находят друг друга, — ответил Япис. — Ты и сам это знаешь, господин.
— Но что случится, если они не смогут друг друга найти из-за того, что одна из них совершила нечто непростительное?
Гадес обернулся и невидящим взглядом уставился на Яписа.
— Ты не можешь ее простить, господин?
Гадес моргнул и сосредоточился на даймоне.
— Простить ее? Ох, разумеется, я ее простил. Она ведь просто соблюдала клятву, данную Деметре. Каролина не могла нарушить слово, даже ради любви. Это себя самого я не могу простить.
— Себя? В каком смысле, господин?
— Каролина Франческа Санторо — смертная женщина, обладающая храбростью богини, а я причинил ей боль по самой пустейшей причине, просто чтобы ублажить собственную гордыню. И этого я себе простить не могу. Так как же я могу ожидать, что она простит?
— Возможно, стоит вспомнить ту ночь, когда ты ее оскорбил, — задумчиво произнес Япис. — Ведь тебе тогда нужно было только спросить, а потом пожелать выслушать ответ.
Гадес покачал головой и снова повернулся к окну.
— Она открыла передо мной душу, а я ее предал. И теперь она для меня недостижима.
— Но если бы ты согласился встретиться с Персефоной...
— Нет! — рявкнул Гадес. — Я не желаю видеть эту легкомысленную оболочку, эту насмешку над душой, некогда обитавшей в ее теле!
— Гадес, ты ведь не знаешь, насмехается ли богиня над Каролиной.
— Цербер ее не пропустил. Орион не пожелал с ней общаться. Умершие называли ее шарлатанкой. Этого мне вполне достаточно, — резко бросил Гадес.
— Она ведь еще очень юная богиня, — напомнил ему Япис.
— Она не Каролина.
— Верно, не она, — грустно согласился даймон.
— Уйди, Япис, — попросил темный бог.
— Сначала позволь приготовить тебе ванну и чистую одежду. — Когда Гадес попытался возразить, Япис не удержался: — Я даже вспомнить не могу, когда ты в последний раз мылся и переодевался! Ты выглядишь хуже, чем только что умерший!
Могучие плечи Гадеса обмякли. Не глядя на даймона, он сказал:
— Если я искупаюсь и переоденусь, ты оставишь меня в покое?
— На какое-то время, господин. Гадес чуть не улыбнулся.
— Ладно, так тому и быть, друг мой.
Гадес погрузился в горячую воду. Черный мраморный бассейн был встроен прямо в пол его ванной комнаты. Он сел на скамью, вырезанную в одной из стенок бассейна. Кубок красного вина и серебряное блюдо с гранатами и сыром стояли на расстоянии вытянутой руки. Огоньки свечей мягко светили сквозь поднимавшийся от воды пар, как лунный свет сквозь туман. Гадес сделал большой глоток вина. Аппетита у него не было, и на еду он не обращал внимания, но вино приятно кружило голову. Может быть, ему стоило бы сегодня, всего один раз, напиться до полного бесчувствия. И тогда он заснет и не увидит ее во сне. Одним глотком темный бог осушил кубок и огляделся в поисках новой порции. Япис оставил кувшин достаточно близко, так что Гадесу не пришлось выбираться из успокоительного тепла, чтобы снова наполнить кубок.
— Этот даймон обо всем успевает подумать, — пробормотал темный бог.
— Не обо всем.
Гадес вздрогнул и уронил кубок. Тот со звоном покатился по мраморному полу.
Сквозь клубы пара он увидел Персефону. Пар вдруг растаял, и Гадес отчетливо рассмотрел богиню. Она сидела на скамье напротив него, и хотя была погружена в воду по плечи, темный бог отчетливо видел ее обнаженное тело, как и богиня видела его. Глаза богини округлились от удивления. Каролина определенно не была глупышкой. Богине и в голову не приходило, что унылый владыка Подземного мира мог быть таким притягательным.
— Привет, Гадес. Не уверена, что мы с тобой знакомы. Я Персефона, богиня весны.
Гадес отвел взгляд от ее тела и, выскочив из бассейна, быстро набросил на себя халат. Богиня видела, как сжались его челюсти, и когда темный бог заговорил, он цедил слова сквозь стиснутые зубы:
— Уходи отсюда! Я не желаю тебя видеть.
— Я знаю, но у меня есть одна проблема, и ты — единственный бог, который может помочь с ней справиться, хотя Аполлон определенно более гостеприимен и, конечно, захотел бы оказать содействие в этом рискованном предприятии. — Она игриво плеснула водой в сторону Гадеса. — Но после того как я поговорила с Линой, стало ясно, что ты — моя единственная надежда.
— Аполлон! — бешено рыкнул Гадес. — Какое он имеет отношение к Каролине?
— Никакого, хотя ему очень хотелось бы, чтобы это было не так.
Только теперь до Гадеса дошел весь смысл сказанного богиней весны.
— Ты разговаривала с Каролиной?
— Да, именно так. Вообще-то я только что из ее пекарни, — с несколько самодовольным видом ответила Персефона.
Гадес нервно втянул воздух.
— С ней все в порядке?
— Она прекрасно выглядит, а ее бизнес процветает.
Гадес уставился на капли вина, расплескавшегося по мраморному полу.
— Хорошо. Я рад, что она...
— Я еще не закончила, — перебила его богиня весны. Хлопнув ладонью по воде, она окатила темного бога фонтаном брызг.
Гадес посмотрел на нее.
— Так договаривай.
— Я собиралась сказать, что, хотя ее дела идут блестяще, она несчастна.
— Я... она... — начал было Гадес, но тут же умолк.
И запустил пальцы в мокрые волосы.
— «Я, она» — что? Лина говорила, что иной раз тебя очень трудно заставить расслабиться, но если я проявлю упорство, я смогу тебя разговорить.
Гадес почувствовал, что краснеет.
— Она хотела, чтобы ты поговорила со мной? Зачем?
— Ох, я не думаю, что она действительно хотела этого. Она сказала так просто потому, что думает; это меня ты любишь.
Гадес фыркнул.
— Вот уж глупость!
— Спасибо, добрый бог.
— Я не хотел тебя оскорбить, — поспешно произнес Гадес.
— О, я знаю, знаю! — воскликнула Персефона.
Она отбросила с лица волосы, и ее полная грудь показалась над поверхностью воды; острый сосок был направлен на Гадеса. Темный бог откашлялся и отвернулся, сосредоточенно глядя на блюдо с фруктами и сыром.
— Думаю, нам будет легче разговаривать, если ты выйдешь со мной в другую комнату. — Он показал в сторону большого шкафа. — Там есть халаты, ты можешь прикрыться.
— Погоди! — сказала Персефона, прежде чем Гадес успел выйти из купальной комнаты. — Есть кое-что важное, что нужно знать Лине и мне.
Гадес оглянулся на нее, стараясь смотреть только на лицо.
— И что же вам обеим нужно знать?
— Вот это, — ответила Персефона.
И поднялась во весь рост.
Вода разгорячила ее гладкую кожу. Соски набухли и выглядели так, словно их только что ласкал возлюбленный. Тело было таким же стройным, подтянутым и изящным, как и в памяти Гадеса. Он смотрел на богиню, медленно и грациозно выходившую из бассейна и плавным шагом приближавшуюся к нему. Подойдя совсем близко, Персефона остановилась. Подняв руки, она обняла темного бога за плечи. А потом прижалась к нему обнаженным телом и потянула к себе его голову, чтобы поцеловать.
Губы Гадеса коснулись ее губ, и руки машинально обняли тело богини. Но он ничего не почувствовал. Ну да, конечно, тело было знакомым, губы теплыми и нежными, но эти ощущения ничего в нем не пробудили. Он как будто обнял податливую статую. Осторожно, но в то же время решительно Гадес отстранился.
Персефона сделала шаг назад.
— Значит, твои желания действительно пробуждает не просто это тело.
— То, чего я желаю, не изменилось и не изменится. Мне нужна только одна женщина. И неважно, в каком теле она обитает.
Гадесу показалось, что он видит печаль в глазах богини, но это впечатление было мимолетным, и когда Персефона улыбнулась, к ней вернулась юная беспечность.
— Что ж, спасибо, что ответил на наш вопрос.
— Всегда пожалуйста.
Гадес достал из шкафа халат, и Персефона надела его. Гадес поднял с пола кубок и взял кувшин с вином.
— Теперь осталось только придумать, как убедить в этом Лину, — сказала Персефона.
Они перешли в спальню темного бога. Персефона изумленно огляделась вокруг.
— Гадес, но эта комната просто прекрасна!
— Спасибо, — ответил он. — Усаживайся поудобнее, а я поищу второй кубок.
Персефона подошла к окну, закрытому бархатными занавесками. Раздвинув их, богиня зачарованно уставилась на фантастический вид: ухоженные сады, наполненные статуями, безупречно подстриженными зелеными изгородями и тысячами, тысячами белых цветов, купавшихся в мягком необычном свете.
— Твое вино, — произнес Гадес.
Персефона отвернулась от окна.
— Лина была права... все это похоже на прекрасный забытый сон.
Ее слова пронзили болью сердце Гадеса.
— Зачем ты здесь, Персефона?
Богиня отбросила волосы и улыбнулась.
— У меня есть к тебе предложение...

— Я все-таки не понимаю, что я могу сделать! Каролина ведь отказалась от твоей идеи. И ты не можешь заставить ее совершить такой обмен, — сказал Гадес, шагая взад-вперед перед богиней весны.
Она вскинула брови.
— Не могу?
— Ты ее не заставишь. — Темный бог произнес это твердо, но почувствовал, как колеблется его решимость.
Каролина может вернуться! Он сможет опять прикоснуться к ней, снова с ней поговорить... Конечно же, он убедит ее поверить в его любовь. Гадес взял себя в руки. Нет! Ей уже и без того досталось. Он не позволит, чтобы ее снова вынудили впутаться в нечто такое, чего ей, возможно, не вынести.
— Вы двое одинаково упрямы. Ты отказываешься заставлять ее; она отказывается сделать это по собственной воле. — Персефона вздохнула. — Тогда ты должен найти способ убедить ее вернуться, не вынуждая к этому.
— Но как? — горько спросил темный бог.
— Не знаю, что ты можешь сделать, — грустно призналась Персефона. Она подошла к Гадесу и коснулась его руки. — Но если понадоблюсь, можешь позвать меня через оракул моей матери.
Она, поддавшись порыву, поцеловала его в щеку. Он погладил ее по руке и ласково, по-отечески улыбнулся.
— Прости мою грубость. Старые боги иной раз бывают так сварливы!
Персефона ответила улыбкой богу, так откровенно влюбленному в Каролину.
— Ты прощен, — сказала она и исчезла.
В кузнице стоял немыслимый жар. Пот ручьями стекал по телу темного бога, пока он бил металлом по металлу. Гадес почти не замечал ничего вокруг.
Она все еще любит его.
Он должен найти способ исправить то, что натворил, чтобы она смогла снова поверить ему. Но как?..
— Ты мне напоминаешь глупую старую деву, владыка умерших.
Гадес резко обернулся на звук язвительного голоса и прищурился от ослепительного света.
— Аполлон! Здесь не нужны ни ты, ни твое нелепое солнце! — проревел темный бог.
— Ах, да, я и забыл. — Аполлон провел рукой перед лицом, и сияние почти угасло. — Так лучше?
— Я что-то не припомню, чтобы приглашал тебя в свои владения.
— Я просто зашел посмотреть, на что похожа вторая половинка впустую растрачиваемой любви.
Гадеса переполнил гнев.
— Не думаешь ли ты...
— И то, что я вижу здесь, — перебил его бог солнца, — выглядит куда менее привлекательно, чем смертный вариант.
— О каком еще смертном ты говоришь? — резко спросил Гадес.
— О Каролине, разумеется. Разве ты не знаешь, что она презрительно отвергла меня? Ее вообще-то куда больше заинтересовали мои кобылы, чем я сам. — Аполлон хихикнул. — Пока я думал, что это Персефона, ее поведение весьма смущало меня. Но когда я узнал, что это некая смертная, приодетая в тело богини, я был ошеломлен. Предпочесть мне — тебя? Воистину изумительно.
Гадес, прищурившись, посмотрел на Аполлона.
— Не думаю, что это так уж изумительно.
Аполлон усмехнулся.
— А следовало бы подумать. Смертные женщины находят меня неотразимым.
— Каролина не такая, как большинство смертных женщин.
— И куда более преданна. Она отказывается даже смотреть на некоего мужчину с тех самых пор, как вернулась в свой мир, — Аполлон оценивающе разглядывал темного бога. — И хотя он всего лишь смертный, он определенно моложе тебя.
— Так ты подсматривал за ней?! — взревел Гадес.
— Но разве я не сказал только что именно это?
— Нет!
— Думаю, твои рыдания по потерянной любви малость повредили тебе слух. Я отчетливо помню, что говорил...
Гадес в два шага преодолел расстояние между собой и Аполлоном. И, схватив бога света за горло, приподнял его над землей.
— А ну говори, как ты смог ее увидеть! — прорычал он.
— Через оракул Деметры, — пропищал Аполлон.
Гадес отпустил бога света и вихрем вылетел из кузницы.
— Оседлать Ориона! — закричал он во все горло.
Оставшийся в кузнице Аполлон потер горло и поправил одежду.
— Доброе дело совершено. Ты передо мной в долгу, Деметра, — пробормотал он перед тем, как исчезнуть.

Глава двадцать девятая

— Февраль на дворе, а кажется, уже апрель, — весело улыбнулась Лина. — Мне нравится, когда наша оклахомская погода выкидывает такие штучки, — сообщила она Эдит-Анне, умиротворенно топавшей рядом с ней.
Роликовые коньки требовали внимания. Хотя ее тело прекрасно знало, что делать, ум постоянно твердил что-нибудь вроде:
«Помедленнее, а то упадешь и расшибешься... здесь дорога неровная...»
В результате даже после нескольких месяцев практики Лина все еще каталась медленно, осторожно продвигаясь по широкой асфальтированной дорожке вдоль реки Арканзас.
— Слева! — крикнул кто-то сзади, и Лина поспешно свернула к правой стороне дорожки.
— Спасибо! — крикнула она вслед промчавшемуся мимо велосипедисту.
— Порядок! — откликнулся тот.
— Мне очень даже нравится, когда они вот так предупреждают, — сказала Лина Эдит-Анне, которая безмятежно бежала по газону вдоль дорожки; там уже появились первые признаки зелени.
Эдит фыркнула.
— Ну, ты ведь знаешь, как я пугаюсь, когда кто-нибудь просто проносится мимо без предупреждения. Тот здоровенный парень на желтом велосипеде чуть не сбил меня на прошлой неделе. — Лина наклонилась и потрепала Эдит за ухо. Бульдожиха засопела и лизнула руку хозяйки. — Наверное, мне самой надо быть повнимательнее, особенно когда вокруг так тихо, как этим вечером, но иной раз все выглядит таким прекрасным...
Лина улыбнулась. Ей больше всего нравилось кататься на роликах именно вечером. Закаты в Оклахоме ошеломляющие, и иногда, когда солнце опускалось за реку Арканзас, его свет раскрашивал воду в удивительные розовые и оранжевые тона, смешанные с синим и серым, — и это напоминало Лине магическую красоту Элизиума. Но она уже не так сильно грустила. Время отчасти исцелило ее. Она наслаждалась воспоминаниями... в малых дозах. Это помогало прогнать внутреннюю пустоту.
Эдит-Анна остановилась, чтобы внимательно обнюхать особенно интересный пучок прошлогодней травы.
— Эй, держись поближе ко мне! Если изваляешься в грязи или нахватаешься колючек, придется тебе после прогулки принять ванну!
Эдит еще раз-другой громко втянула воздух и, оставив траву в покое, припустила со всех ног, догоняя Лину. Лина притормозила, ожидая бульдожиху. Ей вдруг показалось, что вдали слышится топот копыт.
«Интересно, — подумала она. — Наверное, погода уже достаточно хороша для того, чтобы конюшни у реки открылись... хотя и рановато».
Верховые прогулки вдоль реки пользовались большим успехом в хорошую погоду, но обычно конюшни были закрыты до апреля. Лина удивилась, что не заметила нигде объявлений о начале прогулочного сезона. Обычно она даже разрешала вешать такие афишки в своей кондитерской. Лина сделала для себя мысленную заметку: проверить завтра, работают ли уже конюшни.
Собака догнала ее, и Лина прибавила ходу. Она уже проехала четыре мили, но дышала по-прежнему ровно, спокойно. Ноги у нее стали крепкими. Лина радовалась, что ввела катание на роликах в расписание недели как нечто обязательное. И не только потому, что это поддерживало в форме ее тело. Прогулки помогали думать.
А после визита Персефоны подумать было о чем.
Merda! Разумеется, предложение богини казалось соблазнительным. Да разве и могло быть иначе? Вернуться в Подземный мир в качестве королевы... ничего другого Лина и не хотела бы. Нет, поправила себя Лина. Ей куда больше хотелось бы вообще не слышать предложения Персефоны. Лина и так и эдак вертела его в уме все долгие зимние месяцы. Ей даже хотелось позвонить бабушке и попросить у нее совета — но придется обойтись без этого.
Иногда Лина думала, что Деметра, возможно, права и она просто ошиблась. Тогда Лина вспоминала, как Гадес отвернулся от нее, когда она ему открылась. «Покинь мои владения», вот что он сказал, увидев настоящую Каролину. Время помогло ослабить яркость этого воспоминания, но оно все равно причиняло боль.
А ведь скоро весна... Персефона вернется за ответом. Лина глубоко дышала, равномерно переставляя ноги и думая — уже, пожалуй, в тысячный раз — о том, что она ответит богине весны. И рука Лины сама собой отыскала аметистовый нарцисс, висевший на груди.
Она не может вернуться. Она этого хочет, да. Ей это даже снится. Но она не может этого сделать. Возможно, она и трусиха, но она не воспользуется этим шансом. Ей так много времени понадобилось, чтобы исцелиться. Она не хочет вновь разбередить рану. Она скажет Персефоне «нет». Может быть, богиня весны найдет какую-нибудь другую смертную, готовую поменяться с ней местами. Долорес, например, является активным членом Общества творческих анахронизмов. Может быть, ей покажется интересным увидеть собственными глазами гору Олимп и потанцевать с нимфами, пока Персефона будет печь булочки. От этой картинки Лина рассмеялась. Она ведь даже могла бы взять продолжительный отпуск и оставить пекарню в умелых руках Долорес-Персефоны. Италия так хороша весной...
Лина погрузилась в фантазии о весенних каникулах в Италии, но вдруг заметила, что стук копыт становится ближе и быстрее. Она повернула к краю тропинки, и тут воздух прорезало радостное приветственное ржание. Сердце Лины подпрыгнуло — она узнала этот голос...
Лина резко обернулась — и увидела огромное черное существо. Темный нос тыкался прямо ей в лицо. Орион то тихонько ржал, то фыркал, облизывая волосы и плечи Лины. Потрясенная, Лина лишь хваталась за уздечку огромного коня, надеясь, что в восторге тот не собьет ее с ног.
— Кто осмелился коснуться ужасного жеребца Гадеса?
Он повторил слова, сказанные ей давным-давно, вот только интонация была совсем другой. Голос Гадеса был полон любви и страсти. Лина подняла голову. Темный бог сидел в глянцевом седле «вестерн». Свою обычную одежду он сменил на черную рубашку техасского покроя, с закатанными до локтей рукавами, джинсы и оклахомские ковбойские ботинки. Его волосы были зачесаны назад, а глаза сверкали.
Лина молча таращилась на него. В ее сердце заново открылась едва затянувшаяся рана. На все эти темные зимние месяцы он оставил ее страдать в одиночестве. Все это время... и вся эта боль... Сила внезапно охватившего Лину гнева удивила даже ее саму.
Он попытался улыбнуться, но губы лишь слегка дрогнули.
— Ты спрашиваешь, кто осмелился коснуться твоего жеребца, Гадес? — процедила Лина. — Тогда позволь мне заново представиться. Я — Каролина Франческа Санторо, смертная женщина средних лет, из Талсы, штат Оклахома. У меня есть своя пекарня. И я вовсе не осмеливалась касаться твоего жеребца. Это он сам тычется мне в лицо и руки. Снова.
Ее слова вонзились в Гадеса, как нож. Но он не винил ее за гнев. Он все понимал, хотя и не собирался сдаваться. Темный бог спешился. Ему хотелось подойти к ней, обнять — но она смотрела на него такими холодными немигающими глазами, в ее взгляде не было и намека на радость встречи...
— Ты пропустила один из своих титулов, Каролина. — Он произнес ее имя как молитву.
— Не думаю. Я точно знаю, кто я есть, — ответила она.
Он не пытался подойти к ней, но Лина все же отступила на шаг назад.
— Ты — Каролина Франческа Санторо, смертная женщина средних лет, из Талсы, штат Оклахома, владелица хлебопекарни. Но ты еще и королева Подземного мира, — сказал Гадес.
Лина почувствовала, как по телу пробежала дрожь, и постаралась подогреть свой гнев, боясь, что он вдруг исчезнет и тогда ее сердце разорвется на крошечные кусочки.
— Мне очень жаль, господин. Ты что-то перепутал. Королева Подземного мира — богиня Персефона. А я лишь временно ее замещала, к тому же не по своей воле.
— Твои подданные думают иначе, Каролина.
Гадес выразительно посмотрел на Ориона, который вытягивал шею, чтобы ущипнуть ее губами за плечо, пока Лина поглаживала его морду.
— Да, животные меня любят, — кивнула Лина.
И словно в подтверждение ее слов Эдит-Анна опустила увесистый зад прямо на ее ноги, требуя внимания. Орион фыркнул и нагнул голову, чтобы обнюхать бульдожиху.
— Он похож на миниатюрного Цербера, — сказал Гадес, кивком головы указывая на собаку и безуспешно пытаясь улыбнуться.
— Это «она». И у нее манеры куда лучше, чем у Цербера, судя по тому, что я о нем слышала, — сказала Лина и тут же прикусила язык.
Она не должна разговаривать с ним.
— Да уж, манеры Цербера стали куда хуже, потому что он страдает без своей королевы, как и остальные обитатели Подземного мира.
— Собака и лошадь не могут быть подданными. А я не королева. Я просто смертная женщина. У меня нет подданных.
Гадес повернулся к Ориону и вытащил из-под луки седла свернутый холст.
— Я тебе принес кое-что. Эвридика хотела подарить это мне, но я ей напомнил, что все, что она делает, принадлежит тебе. Она все еще считает себя личной художницей богини весны и очень скучает по своей хозяйке.
— Я не... нет, я не хочу... — забормотала Лина, ощутив приступ отчаянной тоски при упоминании имени Эвридики.
А Гадес шагнул к ней. За те месяцы, что они не виделись, Лина и забыла, какой он огромный. Он как будто окружил ее со всех сторон... Даже в современной одежде бог Подземного мира выглядел темным и соблазнительно красивым. Ее Бэтмен...
— Маленькая девушка нарисовала то, что видела в снах. И сказала, что это изображение правильное.
Гадес стоял уже так близко, что Лина ощущала жар его тела...
Не говоря ни слова, она взяла холст из его рук. И, развернув, задохнулась.
— Это я!
Это была именно она — смертная женщина, Каролина Франческа Санторо... ее тело, ее лицо, ее улыбка. Не Персефона. Пока Лина смотрела на то, что нарисовала Эвридика по своим снам, она почувствовала, как вдруг начало покалывать кончики пальцев, и внезапно поток чувств хлынул на нее из холста. И в этом потоке Лина различила бесчисленные голоса умерших. Все они звали ее, молили их королеву вернуться...
Руки Лины дрожали, а тугой узел гнева внутри начал слабеть.
— Твои подданные узнали тебя и зовут именно тебя, Каролина, — мягко произнес Гадес.
— Жаль только, что их владыка меня не узнал, — сказала Лина, не глядя на него.
— Здесь сейчас нет ни бога, ни владыки. — Голос Гадеса дрогнул, и темному богу пришлось сделать паузу, прежде чем он смог продолжить. Он взял Лину за подбородок и заставил поднять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Сегодня я просто мужчина, который отчаянно ищет свою половинку. Пойми, ты отделена от меня по моей собственной глупости, и мне пришлось сначала простить себя, прежде чем я смог найти тебя и попросить...
Слезы дождем хлынули из глаз Лины.
— Не плачь, любимая.
— Ты отвернулся от меня! — прошептала она сквозь рыдания. — Когда ты увидел, какова я на самом деле, ты не захотел меня.
— Нет! — Темный бог обнял Лину и крепко прижал к себе. — Я никогда не отворачивался от тебя. Просто моими словами и поступками руководила гордыня.
— Да, потому что ты не хотел любить немолодую смертную! — пробормотала Лина, уткнувшись ему в грудь.
Гадес рассмеялся, но смех был похож на рыдание.
— Нет, это потому, что я испугался... мне показалось, что я отдал душу женщине, которой хотелось только позабавиться с неопытным в любви богом, а потом похвастать своим приключением.
Лина подняла голову и посмотрела на него.
— Но я сказала Деметре, что ты не встречаешься с другими богинями, потому что хотела убедить ее: ты не такой, как все.
— Я знаю, любимая. Прости старого одинокого бога за его гордыню. — Гадес наконец-то улыбнулся. — И прошу тебя, вернись домой.
В ответ Лина прижала его к себе.
— Каролина... — прошептал Гадес, касаясь губами ее губ. — Моя душа томится по тебе, моя вечная возлюбленная.
Но прежде чем он успел снова поцеловать ее, Орион сильно толкнул его сзади. А приземистая собака принялась внимательно обнюхивать его ноги. Гадес посмотрел на свои ботинки, сплошь залитые собачьей слюной.
— Орион, прекрати! — сказала Лина, отталкивая большую черную морду. — Ох, Эдит-Анна, ну что ты делаешь? Ты же все ботинки ему перепачкала!
Гадес откинул голову и захохотал. Он подхватил свою королеву, посадил ее на спину Ориона и тут же сам взлетел в седло с такой стремительностью, которая откровенно говорила: он вовсе не простой смертный.
— Гадес! Что ты делаешь?
— Хочу, чтобы эти звери не могли тебя достать.
Он обнял Каролину и прижал ее спиной к себе.
— Но Эдит-Анна...
— Не беспокойся. Орион пойдет медленно. Мы не потеряем твою собаку.
Надежно держа Каролину, Гадес тронул пятками жеребца. Орион обернулся и фыркнул, но тем не менее тронулся с места — медленно, чтобы бульдожиха успевала за ним. А потом темный бог перенес свое внимание на Каролину.
— У нас мало времени до того, как весна вернется в твой мир. Возможно, тебе захочется показать мне кое-что в твоем королевстве, которое ты называешь Талсой, — сказал Гадес, поглаживая мягкие каштановые локоны на затылке Лины. Ему стоило больших трудов сдержаться и не наброситься на нее прямо здесь и сейчас. Он думал о том, что ее новое тело весьма соблазнительно и женственно, Каролина была мягкой, душистой и весьма привлекательной.
Лина обернулась через плечо и улыбнулась Гадесу.
— Тебе известен план Персефоны?
— Да кто же его не знает? — насмешливо откликнулся Гадес.
— Я начинаю думать, что в нем есть смысл, — сказала Каролина.
— Я тоже. — Он наклонился, желая дотянуться до ее губ.
Лина оттолкнула его.
— Подожди, но ты ведь не можешь находиться здесь, во всяком случае долго. Тебя-то в Подземном мире заменить некому.
— Верно, некому. — Он улыбнулся своей королеве, чувствуя себя легким и молодым. — Но иной раз даже сама смерть должна отдыхать.
Когда их губы наконец встретились, солнце коснулось горизонта. Оно задержалось там на мгновение и бросило короткий луч, как будто подмигнуло влюбленным, — а потом исчезло с неба.

«Сегодня вся Талса оплакивает кончину местной знаменитости, Каролины Франчески Санторо. Мисс Санторо была ресторатором, филантропом и известным любителем животных. У мисс Санторо не было собственных детей, но по ней будут очень скучать многие, кто чувствовал себя ее семьей. Десятилетиями пекарни «Хлеб богини» были центром общественной жизни в Оклахоме. Кондитерские мисс Санторо славились своим особым блюдом, сливочным сыром «Амброзия». Рецепт этого деликатесного сыра представляет собой секрет, тщательно охраняемый уже более полувека. Но не пугайтесь, преданные друзья «Хлеба богини». Перед смертью мисс Санторо поделилась рецептом с одной из своих итальянских родственниц, внучатой племянницей Персефоной Либера Санторо, которая теперь и будет главным акционером корпорации «Хлеб богини». Новая мисс Санторо заявляет, что она намерена делить свое время между Оклахомой и Италией. И, в соответствии со своим именем, она будет проводить в Талсе каждую весну и лето. Почтим же память ее великой тетушки и будем тепло вспоминать ее!»
«Мир Талсы», 21 марта 2055 года.

Эпилог

Лина слегка задыхалась и чувствовала себя растерянной, что было воистину забавно. Она ведь, в конце-то концов, пребывала в собственном облике.
— Наверное, такое происходит со всеми только что умершими, — пробормотала она, разводя руки и удивленно оглядывая свое светящееся тело.
Она была более материальной, чем те умершие, которых она видела так много, и ее порадовало, что тело, в котором она сейчас находилась, выглядело намного моложе, чем в момент ее смерти. Лина вдруг поняла, что она материализовалась в сорокатрехлетнем возрасте. Лина рассмеялась.
— Это же тот самый возраст, когда я встретилась с ним! — произнесла она вслух.
Перед ней виднелся туннель, черный и бесконечный, но его темнота не пугала Лину. Она уверенно пошла вперед, ни разу не оглянувшись на последние отблески света Верхнего мира, мира смертных.
Неожиданно над ее плечом возник маленький шарик ослепительного света, и Лина удивленно улыбнулась.
— А ты что тут делаешь?
Шарик запрыгал на месте, как обрадованный щенок. Впрочем, Лина не ждала от него ответа, да и сам вопрос был лишним. Она прекрасно знала, кто послал к ней свет.
— Спасибо, Персефона! — крикнула Лина в затихший воздух.
Она быстро пошла к роще прекрасных призрачных деревьев, которую теперь называли рощей Персефоны. Как всегда, Лина с наслаждением любовалась сверкающими резными листьями. Миновав деревья, Лина замерла в изумлении. Перед ней, как всегда, лежала дорога из черного мрамора, ведущая к дворцу ее возлюбленного, все к тем же жемчужно-белым воротам... вот только ворота на этот раз были широко распахнуты, а за ними виднелись бесчисленные силуэты — слегка светящиеся, полупрозрачные. Перед гигантской толпой стоял сам Гадес; по одну сторону от него Лина увидела Ориона, а по другую — Эвридику и Яписа.
Как только ужасный жеребец заметил Лину, он испустил пронзительное радостное ржание. Эвридика прижала ладонь к бледным губам, а другой рукой радостно замахала, приветствуя свою хозяйку; по щекам призрачной девушки текли слезы счастья.
Но Лина перестала замечать что-либо вокруг, когда Гадес сделал шаг ей навстречу. Она видела только его. А он шел к ней, и его глаза пылали от переполнявших темного бога чувств. Остановившись наконец перед ней, Гадес протянул руку и таким знакомым жестом коснулся ее щеки.
— Добро пожаловать домой, любимая, — прошептал темный бог.
И Лина улыбнулась своей половинке.
Гадес повернулся к толпе призраков. Его плащ взметнулся, когда темный бог победоносно вскинул руку над головой.
— Она вернулась! — прогремел он во всю мощь божественного голоса.
Бесчисленные умершие в ответ взорвались криком, заполнившим весь Подземный мир и долетевшим до самого Олимпа:
— Радуйтесь! Наша королева вернулась и больше никогда нас не покинет!
Деметра, сидевшая на своем троне на Олимпе, подняла кубок с вином и коснулась им кубка Персефоны; они улыбнулись друг другу, радуясь счастливому окончанию истории Каролины.
— Хорошо сделано, дочь моя, — сказала Деметра. — Хорошо сделано.